Книга Все оттенки ночи. Страшные и мистические истории из переулков, страница 191 – Анна Сешт, Олег Крамер, Екатерина Каретникова, и др.

В горле пересохло, и я нервно сглотнул:

— А потом ты вернулась в следующем октябре.

— Да. Он убил меня снова. Но я опять вернулась. И так раз за разом. Обычно у меня бывает три или четыре попытки. В этом году, сегодня – последняя. Каждый раз, как я подбираюсь близко, я вижу его глаза. И проигрываю. Потому что не уверена, кого вижу перед собой – демона или того, с кем делила дом и постель.

— Неужели ты все еще любишь его? После всего, что он с тобой сотворил?

— Самое страшное в том, что я действительно не знаю, кто из них теперь наносит смертельный удар. Зато знаю, сколько зла они творят, объединившись. Все эти пропавшие дети. Мертвые женщины, чьих убийц никогда не арестует полиция. Я не единственная жертва на твоем столе, которая погибла от его руки. Он умен. Хорошо заметает следы. Прячется на виду. Его никто не заподозрит. Только я знаю, кто он на самом деле. А теперь и ты…

Она повернула лицо к открытому окну. Прежде, чем сделать то же самое, я заметил, как резко расширились ее зрачки.

Человек стоял за окном. Смотрел прямо на нас и улыбался. Улыбка была жуткой, настолько холодной и неподвижной, что меня прошиб пот. Так улыбаются те, кто уверен в своей безнаказанности. В своей силе.

Самое страшное в том, что я узнал его. Лицо, то и дело мелькающее в городских газетах и на телеканалах. Известный человек, меценат и всеобщий любимец – если бы не тот факт, что сейчас он стоял в совершенно неподходящем месте с абсолютно ненормальным выражением лица, я бы не поверил в его причастность даже с учетом всего происходящего.

— Ты идешь, дорогая? – буднично спросил он, не переставая улыбаться. – Доктор, вы ведь отпустите мою жену?

Девушка медленно поднялась на ноги. Они смотрели друг на друга, не моргая, и я буквально кожей чувствовал натянувшееся между ними напряжение, прочную нить, сотканную из сложных чувств. Сложно сказать, что двигало мной в этот момент, может, это был спонтанный укол ревности от того, что кто-то третий вмешался в нашу таинственную историю, или отеческое желание защитить ту, что была так уязвима передо мной, злость и непонимание того, как можно раз за разом делать больно кому-то близкому, кого когда-то любил.

Но я тоже встал и заслонил девушку собой.

Одним прыжком ее противник оказался на подоконнике. Занес руку для удара, метя в меня, но девушка отбила, выбросив наперерез свою. Ее плечо оказалось у самого моего лица, я чувствовал тепло, идущее от кожи.

— Не трогай его, – тихо сказала она. – Незачем. Я сотру ему память, как обычно. А потом уйду с тобой, и мы продолжим в другом месте. Не здесь.

— Только с условием, если ты больше не окажешься под его скальпелем. Я ревную. Потому что причинять тебе боль могу только я.

Я хотел что-то сказать, но не смог. Слова закипели в горле, но как будто превратились в пар, от которого я едва не задохнулся.

Человек спрыгнул с подоконника обратно на землю и замер в ожидании. Девушка же развернулась ко мне. Приложила руку ко лбу – пальцы были горячими, будто у нее поднялась высокая температура – и торопливо зашептала:

— Я не стану стирать тебе память. Но, пожалуйста, сделай то, о чем он говорит. Убери печать. Мы больше не увидимся. И тогда он не тронет тебя. Обещаю.

Я молчал. Давно забытые эмоции клокотали во мне. Все то, что я, как считал, оставил в прошлом за возрастом и накопленным жизненным опытом. То, что глушило во мне боль собственных потерь и смиряло с неизбежностью конца.