Книга Зов Водяного, страница 5 – Ольга ХЕ

А пока — тишина. Не мертвая, а живая, тяжелая, как полог, в котором шевелятся сны воды и те, кто избран петь их до конца. И каждую ночь, когда луна становится круглой и ровной, как медица, из Черного омута под раскидистой ивой поднимается еле слышный напев: купальский, девичий, с привкусом меда и соли. И если стоптать к краю и зажмуриться, можно услышать слова — но лучше не надо. Потому что вода слушает. И ждет. И помнит все.

Река у дома Савелия Ефимовича дышала размеренно и глубоко, как большая звериная грудь под шерстью тумана. По утрам она становилась молочной, пряча в себе пристани, бочки со смолой и тихие лодки, что привязывали к столбам толстыми канатами. По вечерам искрилась темным вином, и в этом вине медленно плыли огни: зеркала в окнах, фонарь у ворот, рыжий глаз самовара в горнице. Дом стоял выше всех прочих, с высоким крыльцом, резными досками под карнизом и узорчатыми решетками на окнах — чтобы видно было реку, но чтобы река не добралась взглядом до того, что внутри. Внизу, у причала, пахло мокрым деревом, дегтем, пенькой и солью, что так и въедалась в кожу, как бы ты ни тер руки.

Арина любила этот запах — как любят то, чего им не дают. С детства она шмыгала в амбары посмотреть на бочонки с медом, переложенные душистым сеном, на рулоны тканей в цвет граната, индиго и молока, на корзины с лимонами, которые казались маленькими солнцами, спрятанными в колючую траву. Но больше всего ее тянуло к воде. Вода была иная, чем все остальное, — не куплена и не продана, не записана пером в долговую книгу. Она шла, как хотела; приходила и уходила; обнимала запахи и отдавала свои. И где-то там, дальше черных перекатов и тихих песков, было продолжение, о котором никто не рассказывал. Арина садилась на подоконник в своей тесной горнице под самой крышей, поднимала ладонь, будто могла поймать на нее шум реки, и слушала.

Слушала — и молчала. Потому что в этом доме говорили иначе.

— Дочь, — глухой, тяжелый голос Савелия Ефимовича не нуждался в громкости, чтобы быть приказом. — Не сиди у окна. Сквозняк глаз портит, а красота — это твой товар.

«Товар», — слово ложилось на язык, как холодная косточка. Арина отворачивалась от реки, спускалась с подоконника и опускала глаза. Так ее учили: смотреть слева, не напрямик, говорить мало, ходить бесшумно, уметь — все, а уступать — своевременно.

Савелий Ефимович был из тех купцов, которые и свои чувства завязывают узлом, как веревки на тюках. Широкоплечий, с густой бородой, в которой проступала ранняя седина, с тяжелыми перстнями на пальцах — печатями, что заменяли ему слова. Он редко смеялся, разве что коротко: «ха», как топором по полену. Его уважали и боялись: он не терпел промаха, и если его слово падало — поднимали, не споря. Говорили: он видит стоимость каждой вещи, даже той, у которой цены быть не должно.

Мать Арины умерла, когда девчонке было шесть; от матери осталась тонкая шаль с запахом лаванды и старый молитвенник, в который Арина никогда не смела заглядывать. Нянчила ее Дуня — Авдотья, кряжистая, с грубыми, но добрыми руками и пронырливыми глазами. Впрочем, и Дуня научилась молчать, когда в горнице появлялся хозяин.

— Аришка, — шептала она по вечерам, когда хозяйский шаг уходил в дальнюю комнату, — ну чего ты к окну-то липнешь? Сердце у тебя — как у птицы: из клетки рвется. А клетка — крепкая.