Книга Зов Водяного, страница 3 – Ольга ХЕ

Он молча скользнул взглядом по дарам. Длинные пальцы, холодные на вид, с прозрачными ногтями, напоминающими пластинки речных раковин, коснулись куклы. На его губах — бледных, как нижняя сторона листа кувшинки, — дрогнула едва уловимая улыбка: печальная — как память о журнале высокого паводка — и страшная — как знание, что вода не любит, когда ее обманывают.

— Старая, — голос его был похож на шелест камыша, журчание подводного ключа и на далекий плеск, когда ломают изнутри тонкий мартовский лед. В нем были многие воды сразу, и даже свеча вздрогнула — будто кто-то говорил не рядом, а вокруг. — Ты принесла Мне игрушку. Разве Я ребенок, чтобы Меня забавляли?

Матрена сглотнула ком страха и соли, который ниоткуда разлился у нее на языке.

— Нет, Царь, — не споря, шепнула она. — Это… память. Чтобы не забыл, какая она была. Чистая.

— Я ничего не забываю, — мягко сказал Он и, не глядя, отбросил куклу в воду. Та не булькнула — исчезла, как будто ее и не было. Мед в горшке дрогнул и стал тянуться тонкой золотой нитью к поверхности, но нить оборвалась сама собой. — И Мне не нужны ваши крохи. У Меня есть то, что Я сам выбрал. Что Мне понравилось. Что звучит в Моей тьме.

Он подошел ближе к самой воде, стоя на ней так, будто вода — не жидкость, а гладкий мрамор. Склонил голову — не к Матрене, а туда, в глубь, к тому, что было ниже всех слов, — и улыбнулся другой улыбкой: той, что дарят нехоженому месту и собственному, никому не видимому сокровищу.

— Ее голос… — прошептал Он, и в шепоте этом был голод — давний, ненасытный, как жажда при виде источника. — Он звенел, как первый лед — чисто, хрупко, так, что листья дрожали. И тек, как теплый летний дождь — щедро, так, что рыба шла сама на огонь. Он был так сладок, что даже сомы заслушались и перестали шевелить усами. Корни ивы зашуршали — чтобы слышать лучше. Он вошел в Мою воду — и вода стала другой. Теперь он будет петь для Меня. Вечно.

Слова «вечно» опали на камень у ног Матрены, как тяжелые капли: холодом по коже, болью по старому колену.

Старуха поняла: это не просто дань, что рыба, не просто случай — это пополнение коллекции. Самое страшное: не тела — голоса. Там, внизу, где день — только память о бликах, Он собирает их — чистые, трепетные, человеческие — и делает своими.

— Но… отпустишь ли ты хоть душу ее? На покой? — не выдержала она, и голос ее стал тонким, почти детским, как если бы многое в ней вдруг обнажилось и стало хрупким. — Чтобы не ходила в праздники по берегу и не заглядывала в окна.

Водяной медленно повернулся к ней. В его глазах, на миг, вспыхнула алая искра — как если бы где-то в глубине качнулась затерянная коралловая веточка, или как отблеск свечи перескочил на темную волну и вспомнил себя.

— Покой? — повторил Он, и улыбнулся уже не людям, а себе. Потом рассмеялся, и смех его был похож на всплеск ладонями по воде, на то тонкое «хе-хе», которое слышишь ночью и не знаешь — птица ли это или твоя же кровь в ушах. — Какая ты глупая. Нет ей покоя. Есть только Я. Моя вода. Мои песни. Она стала Моей самой прекрасной жемчужиной — не той, что зарастают в раковинах, а той, что добывают из сердца голоса. А вы… — он поднял взгляд, и в нем были сразу все темные окна деревни, — вы продолжайте петь. Громче. Чище. Я всегда слушаю.