Книга Зов Водяного, страница 8 – Ольга ХЕ

— Так это, значит, невеста? — спросил он, не обращаясь ни к кому, а ко всем. В горнице пахло валяной шерстью — его шуба еще не успела отдать улицу. Он посмотрел на Арину — недолго, ровно столько, чтобы понять, не сколько она стоит, а сколько на ней заработаешь. — Да, Савелий Ефимович, ты не ошибся. Лицо — как чистая дощечка. На чистой удобно писать.

У Арины на миг сжались пальцы — до боли, до скрипа. Дуня, стоявшая у стены, едва заметно качнула головой: «молчи». А Савелий улыбнулся — вежливо, но с той маленькой складкой между бровей, которая у него появлялась, когда счеты не сходились.

— Слово — слово, Аверьян Карпович, — сказал он. — Мы люди договорные. И наши берега одной воды касаются.

— Наши берега — да, — холодно согласился Твердило. — А воды — у всякого свои. — Он обвел горницу взглядом, задержался на целом кувшине вина и на тонкой фарфоровой чашке у стены. — Поговорим. А девица пусть идет. Женские разговоры — для женских ушей. Мы с тобой — о делах.

Арина вышла. Колени у нее были — как не свои; под подошвами жесткая половичка вдруг стала мягкой, будто тем же пальцем по ней провели и она провалилась. За дверью она остановилась, прижалась лбом к стене. В ухо ударяли приглушенные голоса — два камня да третий, который не виден: отец, гость и — вода, что, казалось, стояла у порога и слушала.

— Приданое — по списку, — твердо говорил Савелий. — Срок — после Воздвижения. Крестьяне — за нами. За деньги — ответим. А ты — за навигацию. Чтоб пароходы твои не толкались с нашими баржами, чтоб товар шел — не плыл.

— И еще, — вмешался Аверьян. — Твои люди ходят к иве? Ну... — он щелкнул пальцами, как отгоняют муху, — с горшочком сладкого. Не надо много. Кто много — того вода помнит.

— Я и так не щедр, — сухо сказал Савелий. — Щедрость с водой — как жир с угрем.

Арина попятилась. Она знала — ее судилище идет за закрытой дверью; и ее судьба — как новая печать на барреле. Она не хотела смотреть, не хотела думать. Хотела — туда, где шум; туда, где ветка, случайно упав, делает круги.

Она пробралась к задней двери, выскользнула во двор. Деревья, только что медные, превращались в черные; дым из трубы лип ко всем углам. У пристани в темноте покачивались лодки, и скупо постукивал о столб верткий спасательный круг — новый, еще не наученный жизни. Арина остановилась у бочки с дождевой водой — та, казалось, дышала: в нее падали редкие капли с крыши, и каждая оставляла свой маленький мир.

Она пела тихо. Так тихо, что, если бы кто спросил — «пела ли?», — любой бы ответил: «нет». Но пела. Голос шел прямо из груди — тонкой струйкой, как ползет по стеклу капля, оставляя чистую дорожку. Он позвал — не кого-то, а саму возможность, что где-то рядом, но никогда не подходит. На голос села тишина. Дробно тикал где-то в доме настенный ходик, и даже он, казалось, стал мягче.

— Девка, — прошептал кто-то за бочкой.

Арина вздрогнула, чуть не упала. Из тени вышел Федька-посыльный — тонкий, как осинка, с носом-ножиком, на котором всегда блестела капля. Он держал в руках обрывок бечевки, как будто он собирался сейчас привязать к ней луну.

— Чего ты, Федя? — шепнула она, и на шепот со стены посыпалась сухая травинка.

— Ты... — он смутился и уставился себе под ноги, на свои босые пальцы. — Ты не пой так. А то... слышат. Вон Пахом говорит: конь у него ухом ворочал, когда ты завела. И у меня... — он ткнул себе в грудь, как будто у него там было что-то живое. — У меня — как будто рыба хвостом.