Книга Зов Водяного, страница 9 – Ольга ХЕ

Арина рассмеялась, но тихо, чтоб никто не услышал их двоих.

— Иди, Федя, — сказала она мягко. — Слышат, да ничего. Никто не умрет от моего голоса.

Федька еще немного помялся, глянул на реку — и убежал, как ветер. Арина осталась. И опять — слушала. Где-то под берегом вздохнуло. Не ветка, не рыба — так не вздыхают живые. Она отступила на шаг, вдруг очень ясно вспомнила отцовское «не смотри в воду долго» — и спрятала руки за спину, чтобы не тянулись.

— Арина! — Дунин голос выскочил из темноты, как спичка. — Куда ты? Хозяин тебя кличет.

— Иду, — сказала она и обернулась к дому. Задняя дверь подалась, скрипя, и в этом скрипе было все — и старая щепа, и чужое «надо», и ее собственное «не хочу».

В горнице пахло клюквенным квасом и теплым воском. Аверьян стоял у окна спиной; его профиль резко выделялся на фоне темного стекла — его нос, как старый крюк. Савелий сидел за столом, вытянув на стол ладони — тяжелые, как два якоря.

— Иди сюда, — сказал отец, не поднимая глаз. — Сядь.

Арина села. Она слышала, как у нее в висках кровь бьет редко и глухо — как в бочку. Голос Аверьяна был ровным.

— Жена мне нужна не для песен. Дом — это не птичник. — Он чуть как будто усмехнулся. — Знаю, говорили, ты голосом богата. Петь будешь — по моему слову. А остальное — то, чему тебя, небось, научили. Хозяйство. Счет. Тишина.

— Тишина у нас будет, — сказал Савелий, как ставит подпись.

Арина подняла глаза — и увидела свое лицо в темном стекле окна. Оно было бледное, как несоленый хлеб, и с двумя темными местами — глазами. Эти глаза смотрели куда-то в сторону, туда, где вода. И в этих глазах было что-то, чего не было ни в голосе, ни в руках. Какое-то «нет», которое можно не произносить, а которое сделает свое.

Ночью она не спала.

Дуня сопела за перегородкой, Пелагея ворочалась на печи, и все звуки, кажется, были на своих местах, но Арина то и дело вскакивала, будто кто-то дергал у нее за внутреннюю ниточку. Встала, босиком прошла к окну, отодвинула занавес — не всю, крайком. Луна висела низко, как слишком полная чашка, в которую вот-вот прольется ночь.

Река была темна, но жива. По ней шли легкие серебряные полосы — то ли ветер, то ли рыбы, то ли сны, убежавшие из чьей-то головы. И казалось, где-то под ивой — там, куда ходят Ларион и прочие мужики с красной ниткой в кармане, — кто-то тоже не спит. И тоже смотрит на дом Савелия Ефимовича. И смеется — не громко, а так, как смеются те, у которых все впереди.

Арина приложила пальцы к губам — и тихо-тихо выдохнула звук. Не песню. Звук. Он был похож на то, как гудит тонкая ваза, если до нее дотронуться ногтем; похож на хвост кометы, если бы его можно было услышать; похож на «да», сказанное самому себе в темноте.

Из-под окна шевельнулась трава. На подоконник упала сосновая иголка — откуда ей было взяться? — и осталась, как стрелка. Арина улыбнулась — впервые за день. И, не будя никого, легла обратно. Сны пришли черные, как омут, но в них было светло: как в глубине, где есть свой свет.

Наутро Савелий уехал на пристань. Ларион, не говоря ни слова, взял красную нить и свечу. Пелагея сдула муку с ладоней, перекрестила ему спину. Дуня проглотила слово, которое выбежало у нее на язык, и спрятала его в кулак. А Арина спустилась во двор, вдохнула сырой воздух — и поняла, что дом ее держит, как чужая рука держит птицу: крепко, но не до смерти. А река — смотрит. И ждет.