Книга Зов Водяного, страница 12 – Ольга ХЕ

— Держись правого, — шептал где-то внутри Федя-посыльный с его вечной каплей на носу. — Там нет корчик. Дальше — сам.

Арина держалась. Дом остался слева, высокий, при солнце — красивый, при этом вечернем свете — пугало: резьбы на карнизах стали масками, окна — глазами без век. Кто-то, может быть, заметил бы, как от причала тихонько, без звука, отвалил челнок и ушел. Но все были заняты: жизнь — занята собой; и то, что должно было случиться — случилось.

Река сперва была уздой — прямой, тугой, с известными словом и взглядом берегами. Потом стала мягче, стала трепетать у пальцев. Завернула, ушла в сторону, и огни деревни потерялись, сели в траву. Берега опустились ниже, ивняк начал нависать ближе, почти касаясь воды. Воздух стал тяжелее и — вкусней: пах глиной, мятой, железом, как кровь. Вдали, там, где шумели лодки, порой звучал человеческий голос. Тут — пела другая жизнь: лягушки квакали, как если бы кто-то, задыхаясь от смеха, пытался спеть басом; в камыше шуршали, словно листали книгу; выпь пробивала ночное молоко своим глухим «бум», от которого у Арины гудело в груди.

Свобода пришла сразу — не как праздник, как боль. Вначале ее знобило: каждый шепот казался шагом, каждое прикосновение веточки к щеке — хваткой. На висках — пот, на губах — соль, сама не поймешь — со слез или с дыхания. Но под этой дрожью было другое — тонкое, крепкое: «могу». Могу взять весло. Могу свернуть туда, куда хочу. Могу не смотреть назад.

— Если встанет на мель — не плачь, — учила ее когда-то старый Пахом. — Слезай и толкай. Вода любит смелых.

Лодка чиркнула дном о что-то — Арина вздрогнула, потом встала, осторожно, чтобы не раскачать, уперлась веслом, оттолкнулась. Вода, вздохнув, отпустила. Таких «чирк» потом было много, они стали разговором — неосторожным, но увлекательным. В узких местах ветви ив плескали ей по плечам влажной листвой; где-то села на ладонь зеленая стрекоза с глазами-бусинами, посидела, как колечко, и улетела. Комары тянулись, но ветер, слава всем небесам, дул от воды, и они не успевали. Вон над самым срезом заводи, как злые звезды, пошли болотные огоньки — синеватые, чуть дрожащие. Арина отвернула — она знала: за такими светами ходят только те, кто назад не собирается.

Река раздвоилaсь. Левая рука была шире, светлей — как дорога к людям. Правая — узкая, темная, пахла холодом. Арина посмотрела сначала налево — там, кажется, белело что-то вдалеке — дом? мост? — и вдруг увидела в воде собственное лицо: не похожее на сегодняшнее, вчерашнее; как будто кто-то в нем снял чужую улыбку и чужие слова. И пошла вправо.

Вода изменилась — стала вязкой, как мед, только черной. Под нею были корни — старые, пальцевидные, с ржавыми разводами железного болота. Иногда они выглядывали, как кости из земли. А иногда — двигались, и по спине у Арины бежали мурашки: «живо». В камыше плакали птицы — незнакомо, как дети у чужого порога. Длинные валы ряски расползались под лодкой, как старый ковер. На гладкой темной глади вдруг проплывала круглая кувшинка — белая, как глаз. Арина не трогала — нельзя. Никогда нельзя рвать то, что на воде, — у воды хорошие длинные руки.

Мир вокруг нежно, но настойчиво перестраивал ее. В людях она была «дочь купца», «невеста», «товар». Тут — просто тело и голос, дыхание и движение. Здесь не было ни времени, ни «надо». Было — «сейчас». С каждым метром от берега на сердце становилось легче — и острее. Как у беглеца, который вдруг понимает: его не догоняют. И как у человека, который вдруг осознает: он теперь — сам себе дорога.