Книга Зов Водяного, страница 10 – Ольга ХЕ

И где-то там, в ее глубине, есть кто-то, кому не нужны счета и печати. Кто живет, как вода: берет свое — не спрашивая. И если у него есть уши — то он уже слышал. И если у него есть сердце — оно уже ударило. Один раз. Редко и глухо — как в бочку. Но точно. И от этого удара ее собственное сердце ответило, хоть она бы и не призналась, если б спросили.

Пока — не спрашивали. Пока — просили молчать. И она молчала. Но ее молчание — было не пустотой, а ожиданием, как тишина на болотах: живая, тяжелая, пропитанная шепотом. И всякий раз, когда из горницы долетало: «товар», «срок», «договор», — внутри нее кто-то отвечал: «воля», «песнь», «вода». И они — как два берега — еще далеки друг от друга. Но однажды — встретятся. Только она тогда еще не знала: где. Где — и на чьих условиях.

День треснул не громом, а сухим щелчком — как если слишком сильно согнуть лаковую дощечку. Аверьян Карпович пришел без предупреждения, в сопровождении двух молчаливых людей, у которых были одинаковые бледные веки и одинаковые шрамы на ладонях от веревок. В горнице пахло ладаном от утренней молитвы и печеной репой — Пелагея торопила обед. Савелий Ефимович поднялся навстречу гостю, и воздух сразу стал жестче, как ткань, натянутая на пяльцы.

— Девицу зови, — сказал Аверьян, рассматривал ногтем отполированный край стола. — Сколько тянуть — пора привыкать.

Арина вошла, как ее учили, — не торопясь, с опущенными ресницами. На ней был чистый сарафан темно-синего льна, тонкий платок прикрывал косу. Она не любила, когда на нее смотрят, но этот взгляд был не просто взглядом — он был, как тяжелая рука, которой проверяют, крепко ли набита подушка. Аверьян подолгу, без стыда, провел глазами по ее лицу, по шее, по тонкой белой кисти на краю стола. И — улыбнулся. Не глазами, — губами: тонкими, как нож.

— Улыбнись, — приказал он просто.

Арина подняла на него глаза — и не улыбнулась. В уголках рта у нее дернулся мускул, как у человека, которому предлагают укусить слишком кислое.

— Не слышишь? — он протянул руку, ухватил ее за подбородок холодными пальцами, приподнял лицо, как поднимают крышку с кувшина. — Улыбнись. Посмотрим, какие зубы у моей покупки.

Слово «покупки» обожгло. Воздуха не стало. Арина попыталась отстраниться, но пальцы его, сухие и сильные, удержали. Он большим пальцем провел по ее нижней губе — медленно, как будто стирал воображаемую крошку. Она ощутила ледяную полоску, а затем — стыд своей беспомощности. Савелий молчал; в его молчании был не страх — расчет: «не спорь сейчас, спорить будешь на торгах».

— Петь умеет, — добавил Аверьян, не разжимая хватки. — Слышал. Споешь по моему слову — для кого скажу, когда скажу, как скажу. А язык свой будешь держать за зубами. — Он отпустил, и пальцы ее на миг остались в воздухе, как листья после порыва ветра. — Голова — вниз. Так. Тихо. Умница.

Арина опустила взгляд — не потому, что «умница», а потому что в этом взгляде мелькнуло такое мерзкое наслаждение, что она сотворила себе крышу из ресниц и спряталась. На щеках у нее пылало, в горле стоял деревянный ком. Дуня у двери вцепилась в подол юбки — рвать было нельзя, но очень хотелось. Пелагея в соседней избе так ударила по тесту, что из миски взвился белый снег.

— Сроки, — сказал Савелий ровно, — мы оговорили. В неделе две. К Воздвиженью все будет готово.