Книга Зов Водяного, страница 7 – Ольга ХЕ

— Ларион! — позвал он приказчика, долговязого, с тонкими, как у журавля, коленями. — Счеты иди сюда. И записывай.

Ларион притащил свою колодку и гуся перьев, из которых выбирал самые упругие. Арина спустилась на цыпочках и стала у приоткрытой двери, слыша каждое слово, как будто она читала чей-то чужой, но важный, тайный лист.

— По товару — завтра с утра. Бочки к обеду у причала, соль внизу, мед — наверх, чтоб не украли. С тюками аккуратно — будто с бабьими животами. Все это ты знаешь. — Савелий взял перо и сам черкнул что-то в книге. — А вот еще. Сегодня на закате — к старой иве. Возьми у Пелаги свечу восковую, мед — новый горшок, хлеб — свежий. И красную нить — там, у Дуни в сундуке есть. Сымешь с колышка у бани кость рыбы, что висит, — возьмешь с собой. Понял?

— Понял, — пробормотал Ларион, хотя не понял еще, зачем рыба. Глаза его, водянистые, слегка расширились: давно он не ходил к иве.

— Скажешь там. — Савелий говорил негромко, но так, что зубы будто бы сжимались у того, кто слушал. — Скажешь: хозяину вод — от Савелия. Благодар за паводок — что не порвал наши канаты, за течение — что не развернул баржи, за глубину — что не посадил нас на мель. Поклонишься — без глума, без гордости. И не смотри в воду долго. Там глаза не любят, когда их к ним прикладывают. Понял?

— Понял, — повторил Ларион уже серьезно, перехватив красную нить, как веревку, на которой вешают белье.

— И еще, — добавил Савелий, задержав его взглядом, будто прижимая ладонью к столу. — Ничего лишнего. Ни слова от себя. Ни монетки сверху. Там не любят инициативу. Что положено — то и понесешь. И обернись, когда уходить станешь, только на третий шаг, не раньше. Чтоб спину не видел.

Ларион кивнул — раз, два, три — как свечку в церкви.

Арина отступила в тень. «Хозяин вод», — слова были кусочками льда на ее языке. Она слышала про него от Дуни, еще маленькой: то с лаской, то с угрозой, — как говорят про диковинного зверя, что живет в соседнем лесу. Потом — молчание. Теперь отец, не суеверный, не «бабка», говорил то же — только другим голосом, деловым. Значит, не сказки это? Значит, те, кто считает бочки и клеймит мешки, считают и то, что живет в омуте?

С тех пор в доме словно прибавилось воды. В каждом углу слышалось ее дыхание. Не то чтобы бульканье — нет — скорее, ожидание. На крыльце доски стали холоднее на ощупь; в коридоре иногда пробегал сквозняк, пахнувший прелым листом, хотя все окна были закрыты.

— Не бойся, — шептала Дуня, заметив, как Арина вздрагивает, когда на улице, у ивы, кто-то в темноте заденет ветку и та шлепнет по воде. — Не твоего ума дело. Мужское это — к воде ходить с поклоном. Не наш хлеб.

«А мой какой?» — хотелось спросить. Но спрашивать Арина не умела: это у отца получалось. Ей остав и петь. И — помалкивать.

На третий день в доме случилась смотрина.

Аверьян Карпович Твердило — союзник семьи — вошел в горницу так, будто пришел зайти только «на минутку», а остался — навсегда. Он был высокий, сухой, как сушеная рыба; на правом виске у него поблескивал старый шрам — белый, будто кто-то провел ножом по тесту и оно запеклось. Пальцы — длинные, и на каждом — узкий серебряный обруч с черной полоской. Глаза — цвета болотной воды в пасмурный день. Про него говорили: «любит порядок», «не терпит болтовни», «любит, когда платят вовремя», «любит, когда смотрят вниз». Людей он ломал не кнутом, а словами — и то было хуже.