Книга Зов Водяного, страница 2 – Ольга ХЕ

К вечеру небо стало тугим, как медный таз, солнце разлилось расплавленным свинцом по воде: тяжелое, глухое, уводящее в глубину. Матрена шла по кромке, сторонясь оголенных корней, похожих на ладони, тянущиеся к щиколоткам. Под ногой пружинил мох, шевелились скрытые ручейки, воздух сгустился — вязкий, теплый — так, что казалось, даже шепот будет оставлять следы. Заплясали болотные огни — синие, пронзительные, как кошачьи зрачки; но Матрена знала, что это не свет, а голод, и не пошла за ними. Ворон, сидевший на сломанном шесте, каркнул — глухо, как будто звук утонул у него в горле.

Черный омут лежал под раскидистой ивой — старой, растрепанной, чьи ветви, словно волос, свисали до самой воды. Берег там был гладкий, как шрам, камень у воды — плоский, как ладонь, исчерканный временем и чужими молитвами. Матрена выложила дары на камень, каждую вещь положила так, чтобы вода видела ее «лицо». Горлышко горшка с медом она обмазала по краю — чтобы запах пошел — и зажгла свечу из чистого воска. Пламя родилось маленьким и сразу стало другим: вытянулось, как тонкий язык, отразилось в черной глади двойником и еще одним — тревожным и пульсирующим. Огонек дернулся — будто кто-то тихо втянул его запах.

— Хозяин! — голос Матрены, хриплый от дыма, лет и большого молчания, разорвал бархатную тишину. В голосе ее не было вызова — только признание и просьба. — Прими от нас, глупых, неразумных. Не гневись. Не муть воду, не путай сети, не замани в омут наших детушек.

Вода не шелохнулась. Точнее, ее неподвижность была так полна, что показалась ответом: «Я слушаю». Комар, пролетев над самой поверхностью, перестал звенеть и упал — не оставив кругов.

Матрена перекрестила воздух, не себя, — на воде кресты не любят — и прошептала еще: слова без имен, старые, как узел на корневище. — Мы помним тебя, чтим, — сказала она уже вслух, отодвигая к самому краю рушник. — Не оставь нас без своего взгляда. Не отнимай последнего.

И тогда вода вздохнула. Тихий, влажный вздох, пахнущий илом, глубиной и чем-то дочеловеческим, как запах камня, который тысячу лет не видел света. Края ивы дрогнули, будто по ним прошлось невидимое крыло. Из тени под ветвями — там, где чернота плотнее черного — вышел Он.

Не монстр, не страшилище. Он был как сила: спокойная и бездна, на которой держится вся низина. Высокий, статный, с плечами, от которых отливало холодом подземных ключей, в одеждах, что казались сотканы из струй и теней, как если бы вода на миг решила стать тканью. Подол его длинной, мерцающей, будто облепленной лунными бликами, одежды капал — не водой, а чем-то темным, жемчужным: каплями, в которых играли крошечные рыбные глаза. На шею ему сползали водоросли — не грязно, а как украшение: тонкие, нежные, с пузырьками-камнями. На волосах — длинных, цвета густой тины, — застряли белые лепестки кувшинок; когда он двигался, лепестки не мокли. Его кожа — бледная, с голубоватым свечением в тонких местах, — казалась прозрачной: в ней можно было угадать морскую карту вен и неведомых глубин. Меж пальцев — едва заметная пленочка, как у лягушки, но не уродливая — природная, правильная. А глаза… глаза были как омуты — не просто темные, а многослойные: в них шевелились тончайшие водовороты, плавали серебряные искры, будто выпрыгивающие мальки, и было в них обещание прохлады, забвения и — смешно сказать — покоя, который не про людей.