Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 43 – Ольга ХЕ

Но под яростью клокотало другое, куда более опасное чувство — животное, неистовое влечение. Тот самый запах хризантем, что сводил его с ума, теперь пропитывал её комнату, смешиваясь с её собственным ароматом. Он вдыхал его, и каждый раз его грудь сжималась от странной спазмы. Его зверь, тот самый, что рвался на свободу, теперь не рычал, а мурлыкал, требуя приблизиться к источнику этого покоя. Он ненавидел это влечение ещё сильнее, чем саму ярость, потому что оно было неподконтрольно. Оно было слабостью. «Она как наркотик. Тихий, незаметный, и от этого ещё более опасный».

И был страх. Лео Грифон не боялся ничего. Ни боли, ни битвы, ни смерти. Но он до ужаса боялся этой зависимости. Боялся, что с каждым разом ему будет всё труднее обходиться без её прикосновения, без этого запаха. Боялся, что его сила, его ярость — всё, что делало его им, — будут усмирены и приручены. «Она делает меня уязвимым. Она — моя ахиллесова пята, выставленная напоказ».

Его взгляд упал на синяки на её запястьях, и к горлу подкатила волна горького, едкого стыда. Он помнил, как впивался в неё пальцами. Помнил её хрупкость под своей грубой силой. И этот стыд смешивался с чем-то тёмным и притягательным — с осознанием, что это её кожа, её боль, и что он их причинил. «Она моя. Чтобы ни происходило, как бы я ни ненавидел это… она моя. И никто не смеет трогать то, что принадлежит мне».

И поверх всего этого — сбивающее с толку, яростное недоумение. Он смотрел на неё, на её прямую спину, на её спокойные глаза, и не понимал. Не понимал, откуда в этой забитой, испуганной мышке взялась такая стальная воля. Она только что парировала выпад Офелии, одной из самых ядовитых языков Академии. Она стояла перед ним сейчас, не оправдываясь и не умоляя. «Кто ты? Та, кем притворялась всё это время? Или то, во что я тебя превратил?»

Он хотел трясти её, кричать на неё, заставить её снова бояться его, вернуть всё на круги своя — где он сильный, а она слабая. Но он также хотел притянуть её к себе, вдохнуть её запах глубже, заставить его вытеснить адский гул в его крови, забыться в той странной, яростной близости, что была между ними прошлой ночью.

Этот внутренний разлад сводил его с ума. Он был наследником дома Грифонов, идеальным оружием, и он не должен был чувствовать ничего, кроме целеустремлённой ярости. А вместо этого он стоял здесь, раздираемый на части девчонкой, от которой, казалось, пахло тишиной и… спасением. И это бесило его больше всего на свете.

Поэтому его голос, когда он заговорил, прозвучал как скрежет стали — не от злости, а от колоссального усилия сохранить контроль над этой бурей внутри.

— Зачем ты это сделала? — выдохнул он, и в этих словах была вся его ярость, весь его страх, всё его недоумение. — Зачем полезла вчера в зал? Зачем сейчас спорила с ней? Ты ищешь смерти?

Он ждал ответа, сам не зная, что хочет услышать — оправдание, вызов или молчание. Но что бы она ни сказала, это не изменило бы главного: он был в ловушке. В ловушке её тишины. И он абсолютно не знал, что с этим делать.

Воздух в комнате Вайолет сгустился, наполнившись непроизнесенными словами и электрическим напряжением, исходящим от Лео. Его вопрос — «Ты ищешь смерти?» — висел между ними, острый и обжигающий.