Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 40 – Ольга ХЕ

— Вот чёрт, — повторил он тише.

Вайолет молча приподнялась, стараясь прикрыть изорванное платье. Синяки на её запястьях и бёдрах теперь соседствовали с красными пятнами от его щетины и пальцев. Стыд, поздний и острый, начал подползать к горлу.

— Лео… — начала она, но он резко обернулся.

В его глазах уже не было ярости. Было смятение. Раздражение. И снова — стыд.

— Уходи, — просипел он, не глядя на неё. — Просто… уходи. Сейчас.

Она не стала ничего говорить. Она молча слезла с кровати, подобрала с пола свой плащ и, прикрываясь им, как щитом, вышла из его покоев. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив его наедине с последствиями их первой, яростной ночи.

Первый луч утра, пробившийся в комнату Вайолет, казался чужим и бесстрастным. Она проснулась с телом, помнящим каждое прикосновение, каждую вспышку ярости и страсти. Мускулы ныли приятной усталостью, а на запястьях и бедрах проступили сине-фиолетовые отметины — немые свидетельства бури, бушевавшей между ней и Лео. Стыд и странное, смутное удовлетворение боролись в ней, пока она лежала, уставившись в балдахин кровати.

Мысль о том, чтобы остаться в постели, была заманчивой, но непозволительной. Учеба, как и жизнь в «Алой Розе», не останавливалась. Собрав волю в кулак, она позвонила в колокольчик для служанки.

Вошла не угрюмая женщина, что приносила сундук, а молоденькая, испуганная на вид девушка с большими глазами.

— Госпожа? — тихо прошептала она, не поднимая взгляда.

— Помоги мне собраться, — попросила Вайолет, и её голос прозвучал более хрипло, чем обычно.

Она подошла к гардеробу. Дверца открылась, и её ударило в лицо волной чужого великолепия. Алый бархат, тяжелый черный шелк, золотое шитье с гербом Грифонов. Одежда, кричащая о власти и праве. Одежда, в которой она должна была раствориться.

— Какое платье прикажете подготовить? — робко спросила служанка.

Вайолет молча провела рукой по богатым тканям. Её пальцы дрогнули, потянувшись к одному из нарядов — платью из тонкого черного шелка, строгого кроя, с длинными рукавами и высоким воротником, подчеркивающим хрупкость шеи. Единственным украшением служила изящная, но заметная вышивка на правом плече и вдоль манжет — стилизованные алые лепестки, складывающиеся в узнаваемый контур грифона. Платье было одновременно легким, почти невесомым, и невероятно строгим, словно униформа. Но потом её взгляд упал на маленькую, задвинутую вглубь коробку. Её собственная. С парой старых, поношенных, но выстиранных и аккуратно сложенных платьев. Одно — бледно-лиловое, цвета увядающих орхидей.

Внутренняя битва длилась недолго. Она вспомнила его ярость, его боль, его тело. Она была причастна. Хочет она того или нет. Она была частью этого дома. Но частью — не значит рабыней.

— Это, — она указала на него. Служанка кивнула и принялась помогать ей одеваться. Процесс был молчаливым и торжественным, как облачение в доспехи. Шелк оказался прохладным и мягким на коже, а его чернота заставляла её бледную кожу казаться почти фарфоровой, сияющей изнутри. Лицо, обычно неприметное, в этом обрате приобрело новую, отстраненную и загадочную выразительность. Темные волосы были убраны в строгую, но не лишенную изящества низкую прическу, открывающую шею.