Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 45 – Ольга ХЕ

И тогда последние нити его самоконтроля лопнули. Но на этот раз ярость приняла другую форму. Не разрушительную. А приятгательную. Жгучую. Немыслимую.

С рычанием, в котором было больше отчаяния, чем гнева, он набросился на неё. Но не чтобы ударить. Он схватил её за лицо, его пальцы впились в её щёки, и его губы грубо, жадно прижались к её губам. Это был не поцелуй, а наказание. Заявление прав. Попытка заткнуть ей рот, стереть эти ужасные, правдивые слова самым примитивным из возможных способов.

Вайолет на мгновение застыла, а затем ответила ему с той же яростью. Её руки вцепились в его волосы, не отталкивая, а притягивая, её ногти впились в его кожу. Это была битва, где уступка была формой нападения. Она кусала его губы до крови, и металлический привкус смешивался с её собственным вкусом.

Он сорвал с неё платье, и шёлк с треском разошёлся по швам. Его руки, грубые и требовательные, исследовали её тело, оставляя на коже новые marks, поверх старых синяков. И она отвечала ему тем же, срывая с него камзол, её прикосновения были не лаской, а вызовом.

Они рухнули на кровать, и пружины жалобно заскрипели под их весом. Не было нежности, не было ласк. Было только яростное, отчаянное соединение, в котором они выплёскивали всю свою злость, разрушение, непонимание и ту странную, необъяснимую связь, что сковывала их.

Он вошёл в неё резко, и она вскрикнула — не от боли, а от этого внезапного, подавляющего чувства заполненности, от этого грубого стирания границ между ними. Она обвила его ногами, притягивая его глубже, встречая каждый его яростный толчок ответным движением бёдер. Они дышали в унисон, их тела были покрыты потом, их кожа горела.

Он рычал её имя, а она в ответ кусала его плечо, заглушая собственные стоны. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это было единственное, что они могли сделать — выразить всё, что не могли сказать, на языке плоти.

Когда волна накрыла их, это было не избавление, а капитуляция. Одновременная, молчаливая. Он рухнул на неё, уткнув свое лицо в её шее, его дыхание было горячим и прерывистым. Она лежала под ним, не в силах пошевелиться, слушая бешеный стук его сердца.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Он первым нарушил её, его голос прозвучал приглушённо, уставши:

— Вот чёрт…

Он откатился от неё, сев на край кровати спиной к ней. Он провёл рукой по лицу.

— Я ненавижу это, — прошептал он, и в его голосе не было злости. Была лишь горькая, окончательная усталость. — Я ненавижу то, что ты со мной делаешь.

Вайолет молча приподнялась, стараясь прикрыть изорванное платье. Она смотрела на его спину, на напряжённые мышцы, и не находила слов.

Они ненавидели друг друга. Они не могли друг без друга. И эта первая трещина в их взаимной неприязни была страшнее любой открытой вражды. Потому что за ней открывалась пугающая, неизбежная правда — им предстояло научиться жить с этим. С этой яростью. С этой страстью. Друг с другом.

Лео сидел на краю кровати, его спина — напряженная, почти одеревеневшая дуга — была обращена к ней. Тишина в комнате была густой, насыщенной, наполненной трепетом после бури. Воздух тяжело пахнет хризантемами, дымом его неукрощенной ярости и резким, животным запахом секса.

Вайолет лежала, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается, глядя на линию его плеч, на которую легли отсветы заката, пробивающиеся сквозь щели ставней. В её теле не было ни дюйма, который не нырял бы или не горел, но странное, пронзительное спокойствие начало пробиваться сквозь усталость и смятение.