Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 44 – Ольга ХЕ

Вайолет не ответила сразу. Она смотрела на него, на его сведенные скулы, на мышцы, игравшие на его челюсти, на золотистые глаза, в которых бушевала знакомая буря. Но теперь она видела за ней не только ярость. Она видела муку.

— Нет, — наконец сказала она, и её голос был тихим, но чётким. — Я ищу понимания. Ты сказал мне уйти. После всего, что было. Почему?

Его лицо исказилось от ярости, будто сам вопрос был оскорблением.

— Потому что я так сказал! Потому что я не должен был… — он резко оборвал себя, с силой проведя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя воспоминания. — Чёрт! Ты не понимаешь? Я мог убить тебя вчера! Я не контролировал себя! Я и сейчас не контролирую!

Он сделал резкий шаг по комнате, его движение было порывистым, неуклюжим. Его взгляд упал на небольшой столик у кровати, где стояла старая, изысканная фарфоровая ваза с причудливой синей росписью — одна из немногих вещей, оставшихся ей от матери.

— Я вижу эти синяки! — его голос сорвался на крик, полный отчаяния и ненависти к самому себе. Он схватил вазу. — Я помню, как впивался в тебя! Это был твой первый раз, а я… я обращался с тобой как с…

Он не договорил. С рыком, в котором смешались ярость, стыд и беспомощность, он с силой швырнул вазу в стену.

Хрупкий фарфор разбился с оглушительным, хрустальным треском, разлетевшись на тысячу осколков, которые, сверкая, рассыпались по полу. На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием.

Лео стоял, сжав кулаки, грудь вздымалась, ожидая её реакции — испуга, слёз, упрёков.

Но Вайолет не закричала. Не заплакала. Она медленно перевела взгляд с осколков на него. И в её глазах не было страха. Была холодная, абсолютная ярость, более страшная, чем его собственная, потому что тихая и обдуманная.

— Это была ваза эпохи Расцвета Ксиань, — произнесла она ледяным тоном, от которого кровь стыла в жилах. — Ей было триста лет. Её вывезла из похода моя прапрабабка, рискуя жизнью, чтобы спасти от мародёров. Она пережила войны, падение и возвышение домов. И ты её разбил. В припадке ребяческого гнева. Потому что не можешь справиться с собственными чувствами.

Она сделала шаг к нему, наступая на осколки. Они хрустели под её тонкой подошвой, как кости.

— Ты, только что уничтожил кусок живой истории, который был бесценен. Ты тот, кто тратит все свои силы на то, чтобы бежать от себя, вместо того чтобы хотя бы попытаться разобраться.

Её слова резали больнее любого лезвия. Они били точно в цель, обнажая всю глубину его эгоизма и неконтролируемой разрушительности. Он смотрел на неё, и ярость в нём начала сменяться шоком, затем изумлением. Он ожидал всего чего угодно, но не этой тихой, испепеляющей презрительности. Не этой силы.

— Молчи, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней мощи. Была растерянность.

— Нет, — она остановилась прямо перед ним, не отводя взгляда. — Я не буду молчать. Ты хочешь, чтобы я боялась тебя? Боялась твоей ярости? Я её не боюсь. Я вижу, что за ней. Я вижу боль. И вижу, как ты её лелеешь, как последнюю ценность, потому что не знаешь, кто ты без неё.

Он замер, парализованный её словами, её прямотой, её бесстрашием. Этот взгляд, эта тихая твердость сводили его с ума сильнее любой истерики. Она не подчинялась. Она не убегала. Она стояла и видела его. Насквозь.