Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 4 – Ольга ХЕ

Поток света погас так же внезапно, как и появился, оставив после себя звон в ушах и фиолетовые пятна перед глазами.

Лео отступил от Кристалла, снова безупречный, холодный и отстраненный, как и подобало принцу и наследнику. Он бросил кинжал на подушку с таким видом, словно это была оружейная ветошь, и сошел с возвышения под громовые, восторженные аплодисменты, которые оглушили зал после шокирующей тишины.

Но Вайолет уже знала. Она чувствовала это каждой клеточкой своего «слабого» дара, каждой каплей своей «бледной» крови, все еще сочащейся из пореза на ладони.

Его сила была проклятием. Его совершенство — самой изощренной ловушкой.

И пока она сжимала окровавленную ладонь платком, тщетно пытаясь остановить дрожь в коленях, она почувствовала нечто новое, щемящее и опасное, подступившее к самому горлу. Не страх. Не унижение.

Непозволительное, предательское, щемящее любопытство.

Она отпрянула в свою нишу, прислонилась спиной к прохладному малахиту виноградной лозы и зажмурилась, стараясь перевести дух. В ушах все еще стоял оглушительный рев и гул аплодисментов, смешавшийся с бешеным стуком ее собственного сердца. Ладонь, сжатая в кулак, пульсировала от боли, и сквозь тонкую ткань платка она чувствовала липкую теплоту собственной крови. Слабая. Бледная. Ничтожная. Слова жгли изнутри больнее, чем лезвие кинжала.

Но сквозь этот шум пробивался другой образ — не насмешливые лица, не бледный свет Кристалла, а его лицо. Искаженное не болью, нет. А абсолютной, всепоглощающей яростью, которая рвалась наружу, грозя разорвать его изнутри. И тот животный, панический страх в золотистых глазах, мелькнувший всего на мгновение, прежде чем в них вновь появилась ледяная маска надменности.

Ее «слабый» дар, ее проклятая эмпатия, которую все в роду Грифонов считали бесполезной, вдруг встрепенулась, как раненый зверь, учуявший кровь. Она не просто видела его боль. Она на миг почувствовала ее — обжигающий вихрь неконтролируемой мощи, одиночество, сдавленное тисками ожиданий, и постоянную, изматывающую борьбу с чем-то темным и диким, что жило под кожей.

«Тише, тише, успокойся», — мысленно прошептала она, сама не понимая, к кому обращается. К нему? К себе? Ее собственная кровь, та самая, «бледная» и «слабая», вдруг отозвалась легкой волной прохлады, плывущей от центра груди к конечностям. Знакомое ощущение, ее личный щит от чужих эмоций. Но сейчас оно казалось другим — не просто защитой, а… ответом. Тихим, едва слышным эхом на тот оглушительный рев.

Она разжала кулак и посмотрела на маленькую, уже подсохшую ранку. Капля крови запеклась темно-рубиновой точкой. И тогда она уловила это — едва уловимый, чистый и холодный аромат белых хризантем, поднимающийся от ее кожи. Он всегда проявлялся, когда она была спокойна. Ее личный, никому не ведомый секрет.

Внезапно она ощутила на себе тяжелый, изучающий взгляд. Не рассеянный и насмешливый, как у других, а сконцентрированный, будто шип кинжала.

Лео Грифон стоял в нескольких шагах от нее, прислонившись плечом к противоположной колонне. Аплодисменты стихли, церемония продолжалась, но он, казалось, выпал из нее. Он не аплодировал, не смотрел на следующую жертву. Его золотистые глаза, все еще хранящие отсвет недавней бури, были прикованы к ней. К ее руке, прижатой к груди, к ее, должно быть, до неприличия бледному лицу.