Книга Измена. Я больше не у твоих ног, страница 88 – Милана Лотос

Мысли путались, смешиваясь с обрывками дневного потрясения.

Я не услышала его шагов.

Просто почувствовала присутствие — тяжелое, плотное, знакомое до мурашек. Обернулась – он стоял в дверном проеме, затененный, безмолвный. В руке он держал пустой бокал.

— Не спится? – его голос был низким, хриплым от бессонницы или от чего-то еще. В нем не было ни прежней ярости, ни холодного приказа. Была просто усталость, и от этого что-то ёкнуло внутри меня, что-то старое и почти забытое.

— Нет, - покачала головой, сжимая в руках горячую чашку с чаем. Сделала глоток, чтобы проглотить ком, застрявший в горле, острый и колючий, как слезы, что я не решалась пролить.

Макар прошел к раковине, налил себе воды, отпил. Плечи его под тонкой футболкой были напряжены, будто даже сейчас, в тишине ночи, он не мог позволить себе расслабиться.

— Мне тоже, – сказал он, глядя в темноту за окном. – Не спится. В голове… каша.

Он облокотился о столешницу, повернув ко мне профиль. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора – резким и беззащитным одновременно.

— Ты сегодня сказала… что Тонечка меня обожает, – произнес он неожиданно, все так же глядя в ночь. – А я… я даже не знаю, как с ней говорить. О чем? ККроме «купил игрушку» или «поела ли она»?

Он сделал глоток воды, и его кадык нервно дрогнул.

— Меня не учили… просто разговаривать. Мой отец… – он замолчал, сжав бокал так, что костяшки побелели.

Я не дышала, боясь спугнуть этот хрупкий, немыслимый момент. Он никогда не говорил о своем отце. Никогда. Эта тема была запретной в нашей семье.

— Каким он был? – вдруг решившись, тихо спросила я.

Макар горько усмехнулся, коротко, беззвучно.

— Хозяином. Как и я. Только еще хуже. В его мире были правила. Железные. Нарушил – получил. Не оправдал ожиданий – унижение. Слезы были слабостью. Просьбы – наглостью. Любовь… — он замялся, подбирая слово, и в его голосе прозвучала та самая, давно запрятанная боль. — Любовь нужно было заслужить. Или выбить. Он выбивал ее из матери. А она… — его голос сорвался, стал тише, уязвимее, — а она потом выбивала ее из меня. Объясняла, как надо. Как правильно. Как быть сильным. Как не дать себя обмануть. Как владеть.

Он повернулся ко мне, и в его глазах, казалось, плескалась вся боль того маленького мальчика, которым он когда-то был. Того мальчика, которого так и не научили любить.

— Она говорила: «Сынок, будь как твой отец. Будь сильным. Никому не доверяй, особенно женщинам. Они все ищут слабину. Покажи, кто здесь хозяин, и они будут тебя боготворить». И я… я старался. Я стал сильным. Холодным. Я строил эту жизнь, этот дом, эту… крепость. И думал, что это и есть счастье. Что контроль – это и есть любовь.

Он отставил бокал, провел рукой по лицу.

— А сегодня, когда ты стояла в дверях… а мама на тебя набрасывалась… я посмотрел на нее и вдруг увидел не свою мать, а… эхо. Эхо моего отца. И понял, что я – это ОН. Его боль, его страх, ненависть, упакованные в дорогой костюм. И что я почти уничтожил единственное настоящее, что у меня было. Тебя. Тоню. Даже этого… этого малыша, – он кивнул в сторону моего живота, и его взгляд стал мягче, но от этого только больнее.

В горле у меня встал ком, горячий и нестерпимый. Слезы текли по щекам беззвучно, и я даже не пыталась их смахнуть, позволяя им течь, смывая всю ту боль, что копилась годами.