Книга Горянка, страница 76 – Весела Костадинова

— Алият, — женщина присела на край кровати. — Ахмат… — при этом имени девушка невольно сжалась, втянула голову в плечи, — мой сын… он сожалеет. И хотел бы вечером зайти к тебе.

От страха ладони враз вспотели, а вилка выскользнула из рук.

— Дочка, — Халима покачала головой, — я буду рядом. Он только… только хочет знать, что ты идешь на поправку. Он… в тот вечер он разозлился. Алият, он совершил ошибку, которую осознал. Для мужчин нет ничего страшнее, чем знать, что девушка, его жена, уже принадлежала другому. Я предупреждала тебя не злить его… предупреждала…

Не злить.

Глаза закрылись сами собой.

Она права — злить нельзя. Зверю нужно просто подчиняться. И тогда не будет больше такой боли.

Она во всем права.

Лия чувствовала пустоту, названия которой не было. Ничему эти месяцы ее не научили, глупую девчонку с непомерным гонором. Сотни и тысячи женщин во всем мире не могут вырваться из-под этой страшной силы, которую навязывают им мужчины. Почему она решила, что с ней будет по-другому? Чем она лучше?

Сама навлекла на себя этот кошмар.

Никто не придет на помощь, никто не вытащит из болота холода и ужаса. Нужно просто закрыть глаза и принять то, о чем ей столько времени твердили старшие — Халима, дед, тетки.

Халима видела, что Лия точно засыпает, впадает в сонное, нездоровое безразличие, которое пугало ее гораздо больше смеха или слез. Слезы можно осушить, смех — вылечить. А этот пустой взгляд — он мертвый, почти мертвый.

— Лия, — прошептала она, садясь рядом и сжимая лицо девушки в ладонях, — умоляю тебя, прошу тебя, постарайся взять себя в руки. Постарайся не злить Ахмата. Ради самой себя. Ради вашей семьи.

Злить — значит боль.

Значит злить она не станет — это точно.

Лия много спала, потому что только сон дарил ей краткие мгновения покоя. Во сне не было боли, во сне не было пыток, во сне она снова была дома. На залитых солнцем улицах родного города, среди друзей, рядом с мамой. С веселой молодой мамой. Иногда, рядом с ней был и папа, брал ее за руку, и они гуляли по набережной Волги, вдыхая запах степей и реки.

А потом приходила реальность в виде белой больничной палаты, извечной Халимы, и кусочка неба, видимого из окна, по которому Лия и определяла время.

Сейчас там зажглись первые звезды.

Но что-то изменилось.

Сперва она даже не поняла этого, просто скорее почувствовала. Присутствие, или, может быть, изменившийся запах в палате, не приторный, тошнотворный роз и антисептика, а свежий, холодный, ненавистный.

А потом сердце забилось с ужасающей скоростью и по спине скатилась капелька холодного пота.

Лия подскочила на кровати, застонала от боли в животе и резко осеклась под внимательным, угрюмым взглядом синих глаз.

Задрожала мелкой дрожью, инстинктивно натягивая на себя тонкое покрывало и стараясь отползти назад.

Ахмат заметил, что она проснулась, увидел панику в глазах, дрожь и ужас.

— Лия… — поднял руки, не делая попыток подойти, — я не трону. Пришел узнать, как ты? — произнес глухо, опуская глаза. — Врач сказала, что лучше?

Девушка торопливо кивнула, чувствуя, как холодеют руки от страха.

— Хорошо, — он тоже кивнул. — Мама говорит, ты плохо ешь…. Скажи, что любишь, и тебе привезут, Лия.

Она снова торопливо кивнула, мечтая только о том, чтобы он ушел. Не тронул ее.