Книга Горянка, страница 79 – Весела Костадинова

— Раны заживут, Алият, — тихо прошептал он. — Мы с тобой уедем, уедем из этого города. Туда, где нет злых языков, где есть только горы, небо и река. Ты полюбишь их, как люблю я. А потом, если захочешь, поедем в свадебное путешествие куда ты скажешь. Хочешь — в Европу, захочешь — на острова. Или в Эмираты.

Она просто кивнула, задабривая зверя рядом, который урчал и мурлыкал от ее покорности.

Он встал с кровати, заметив, наконец, насколько бледна Алия.

— Я приду завтра, — прошептал в ухо, — скажи, что тебе принести — все будет. Цветы, еду, одежду… Лия, я все для тебя сделаю…

— Книг будет достаточно, Ахмат, — едва слышно ответила она, чуть повернув голову, но не открывая глаз. И в этот миг, случайно, её щека коснулась его щеки — на одно дыхание, на одно сердцебиение, но этого касания оказалось достаточно, чтобы у него перехватило воздух в груди.

Что-то внутри сорвалось с цепи.

Он не удержался.

На мгновение забыв о самообладании, о том хрупком доверии, которое только начал завоёвывать, Ахмат опустил голову и уткнулся носом в изгиб её тонкой шеи — жадно вдыхая аромат живой женщины, его женщины — чистый, тёплый, такой домашний и при этом сводящий с ума. Его пальцы невольно дрогнули, словно хотели вновь вернуться к её коже, к её волосам, к её телу — к тому, что он считал своим по праву обета и страсти.

— Всё будет, Лия, — прошептал хрипло, не поднимая головы. — Всё. Я сделаю так, как ты захочешь.

Она не шевельнулась, не отстранилась, не дернулась. Сидела ровно, все так же закрыв глаза.

А когда ушел, вскочила с кровати и бросилась в туалет. Рвало ее долго, мучительно, сотрясая все тело спазмами.

И все же, в голове билась мысль: сбежала, сбежала, сбежала.

Лия осела на пол, не имея больше сил подняться, прижимаясь спиной к стене, ощущая, как холодный кафель медленно вытягивает остатки жара из дрожащего тела. Она обняла руками колени и закрыла глаза, позволяя слезам течь свободно — уже не думая, не сдерживая их.

То ли от счастья. То ли от отчаяния. То ли от того, что мир, который она считала давно закрытым для чудес, вдруг треснул — и где-то там, за трещиной, был шанс. Хоть какой-то.

Андрей Резник.

Правозащитник.

Правозащитник!

Зарема!

Теплые карие глаза навсегда врезались в память.

Андрей налил в кружку горячий, только что заваренный Надеждой кофе и хмуро посмотрел за окно, на зеленые улицы города. На детской площадке весело играли дети, рядом присматривали мамы и бабушки — город жил своей размеренной, спокойной жизнью.

— Да твою ж мать, — выругался он, когда случайно дернул рукой и несколько капель пролились на серую футболку.

Надя отвернула бледное лицо от плиты и посмотрела на мужчину.

— Снимай, я постираю, — тихо велела она.

— Да, ладно, — махнул он рукой, открывая ноутбук. — Сам потом постираю. Девочка дома, не будем ее смущать моим голым торсом на кухне. Как она?

— Вчера проплакала весь вечер, — Надя присела за маленький круглый стол. Ее красные глаза явно указывали на то, что плакали женщины вместе. — Андрей…. Что они с ней сделали?

Лицо Резника не выражало ничего, но карие глаза стали колючими от бессильной ненависти. Он ненавидел бессилие, он ненавидел вынужденное ожидание, а сейчас находился и в том и в другом.

Фотографии, присланные его людьми из Махачкалы, пусть не четкие, пусть очень отдаленные были говорящими. Лия стояла у окна дорогой частной клиники и смотрела на улицу. Все правая половина лица — сплошной синяк. В позе — боль.