Книга Горянка, страница 73 – Весела Костадинова

Она хотела ударить его, хотела закричать, толкнуть, выпороть ремнем, хоть раз в жизни сделать больно ему. Хотела избить до полусмерти, чтобы понял, что такое боль.

И молчала.

Когда вышла врач, полноватая сильная женщина, оба кинулись к ней.

— Мы сделали всё, что могли, — сказала она, обращаясь скорее к Халиме, чем к Ахмату. — Девушка была девственницей, разрывы серьёзные, пришлось накладывать швы. Кровопотеря значительная, но сейчас состояние стабильное. Мы ввели обезболивающее, антибиотик, капельницы поставили.

Она на секунду замялась, затем добавила сухо:

— От… падения — сотрясение лёгкой степени и ушибы. К счастью, без переломов.

После этого её взгляд стал ледяным.

— С молодой женой надо обращаться аккуратнее, — лицо перекосило злобой, когда она все-таки посмотрела на Ахмата.

Тот, вопреки себе, проглотил обиду.

— К ней можно? — только и спросил.

— Нет, — отрезала врач. — Ваша мать может пройти, вы — нет.

— Я ее муж! — зарычал он.

Женщина круто развернулась, ее глаза пылали злостью.

— Вы… — она проглотила слова, полные яда, — уберечь от падения с лестницы не смогли! А у нас — строгие правила! Не нравится — забирайте свою жену и проваливайте!

Развернулась и пошла в свой кабинет, на ходу стряхивая с халата несуществующие пылинки, точно сам разговор с Ахматом ее запачкал.

Мать и сын остались в коридоре, не зная, что сказать друг другу. Халима прикрыла глаза, прекрасно сознавая, что эта частная клиника, лучшая в регионе умеет хранить такие тайны, которые другим не доверить. Но даже в этих стенах люди оставались людьми. А может эта женщина просто еще не загрубела душой, не умерла внутри, не оскотинилась и не продалась до конца.

Хотела приказать сыну ехать домой, а с губ сорвались совсем другие слова:

— За что, Ахмат? За что ты так ее?

Ахмат почти упал в кресло в коридоре, прикрывая глаза рукой.

— Я думал, она соврала мне…. Думал, что… не чиста…

— Ты думал, что Алиевы рискнули бы дать тебе порченный товар? — почти всхлипнула Халима. — Ты думал, что они не проверили? Думал… о чем ты вообще думал, Ахмат?

Магомедов долго молчал.

— Меня… прощупывают, мам, — наконец, признался он. — Москвичи. Некто Резник.

— И?

— И он еще прощупывал Алиевых… его люди вынюхивают связи, задают вопросы. Очень аккуратно, профессионально. Я чувствовал это, но прокололись они только сегодня. Взять языка не удалось, но его человек был около ресторана, мам.

Халима не сдержала стона.

— И ты подумал?

— Я думал это ее…. — он уперся локтями в колени и зарылся руками в густые черные волосы. — Думал… что они… он ее… что она — его.... А зачем москвичу еще лезть в наши дела?

Халима больше ни слова не сказала, молча встала с кресла и прошла в другое крыло больницы. В палату, где лежала девочка. Лежала не шевелясь, не двигаясь. Глаза закрыты, спит, усыпленная лекарствами, измученная болью, иногда всхлипывая во сне.

А когда проснется, то поймет, что ее жизнь — это ад.

Ад, который всегда с тобой.

Халима заплакала над кроватью.

Сначала пришла боль — жуткая, ломящая, как во время самых тяжёлых месячных, только в десятки раз сильнее. Низ живота свело спазмом, отдающим в поясницу и бёдра, каждая мышца там дрожала, будто её вывернули наизнанку. Промежность не просто болела — резало, жгло, саднило так, что каждый вдох отзывался новой волной боли, подступающей к горлу тошнотой.