Книга Шара, страница 48 – София Осман

Не успел Салевич закончить, как грохнули крики. Обступившие поэта люди прижали Поликарпа совсем близко, почти вмяв его в полы кашемирового пальто. Толпа гудела, ликовала, а потом и закричала – громко и неистово, почти оглохнув от собственного восторженного рокота.

Салевич стоял в окружении десятка вытянутых ему навстречу ладоней. Стараясь дотронуться до его одежды, словно вещи его были артефактом, коснувшись которого следовало ожидать снисхождения наивысшей благодати, люди тянулись и теребили его кончиками пальцев. Салевич меж тем стоял, как непоколебимый утес. Он был невозмутим и спокоен, принимая эти попытки приобщиться к благу как навязчивую щекотку.

— Это Салевич, САМ Салевич, – кричали отовсюду.

— Смотри, смотри, какой он… глянь, какие у него руки и пальто, – любовались люди.

— А как он смотрит! На кого? Куда?

Возвышаясь над толпой на целую голову, Бронеслав действительно рассматривал – как слева человечье сборище упиралось в стену здания на углу Невского, а справа – в решетку огороженного особняка.

— Мы любим тебя, Бронеслав Салевич, – выкрикнула женщина лет двадцати пяти в теплом пальто и пестром платке, накинутом на плечи. Она подпрыгивала, задрав руки над головой, как если бы держала плакат с надписью «Галоши. Резиновая мануфактура. Полное ручательство за доброкачественность» и примерялась повесить его на стену ближайшего дома, заодно прикрыв им облупившуюся штукатурку.

Казалось, все эти люди испытывали теперь, остановившись посреди улицы, в темноте осеннего вечера, одно и то же чувство, как при внезапном пробужденье от тягостного кошмара. Те, кто расслышал четверостишья и рассмотрел тяжелый жест его головы, упавшей на грудь в конце трудных строф, смотрели теперь одинаковыми смущенными и сладкими взглядами.

Затаившись, они внимали каждому его вздоху и старались всё запомнить, чтобы разобрать стихи на строки и разнести их перепутанными фразами по городу. Жесты поэта копировались и неумело повторялись – и те, что их заимствовали, убеждали себя в том, что этот острый взгляд и хмурая волна бровей – такие же, как у Салевича.

Из толпы вышел человек высокого роста, с мохнатыми усами. Его держали за плечи двое низеньких господ, не пуская подойти ближе, а он, недовольно хмурясь, отбрыкивался и переступал с ноги на ногу.

— Благодарю Вас, господин Салевич, за беззаветную службу Государю нашему и нам, народу его, – отчеканил усатый.

— Всё, программа окончена, – заорал Поликарп и, грозно сомкнув брови, двинулся на высокого, всем видом изображая готовность отогнать любого, кто посмеет приблизиться, – отошли, все отошли, воздуха дать, без воздуха огню не быть!

— Хорошо служишь! – сказал Бронеслав, похлопав Поликарпа по плечу.

— Дорогу, – заорал еще громче тот, и люди раздались по сторонам, падая друг на друга и отползая. Салевич, не обернувшись, взобрался в повозку, крикнул вознице «трогай» и через секунду пропал с площадки перед «Мединой».

— Одарил, благословил, – охнул управляющий. Прильнув щекой к тому месту, которого касалась большая ладонь Салевича, он зажмурился и перестал шевелиться.

Весь день Петербург перемалывал новость. К вечеру всё произошедшее накануне превратилось в легенду и обросло нелепыми и неуклюжими подробностями.

Вчерашний случай стал походить на выдумку: дамы шептались, что Салевич перемерил все рестораны, высматривая себе даму заместо Сони, и как будто около трех часов ночи нашел похожую в «Тулоне»; господа утверждали, что поэт преследовал должника, проигравшего ему в карты дюжиной дней раньше в «Сове», и что тот должник – не просто должник, а сам Аркашка Молочный, сын Петра Андреевича, прославленного мецената и филантропа, который третьего месяца безнадежно слег и тем как бы одобрил сыновние растраты.