Книга Шара, страница 46 – София Осман

В зале сделалось тихо: позабывшие о долге официанты застыли, музыканты сгрудились на краю сцены, дамы повставали с мест и робко потянулись к столу Салевича. Но, как бы они ни старались уловить движения губ и предположить, о чем толкуют сидящие, сделать это не выходило.

— Поди, – метрдотель ткнул официанта в плечо, – поменяй тарелки.

Лощеный стоял, вытянув шею и приподнявшись на носки. Испытующим взглядом он целился в спину служаке, пока тот суетливо расставлял на столе посуду.

— Поликарп Ильич, услышал! – выдохнул Саша дрожащими губами спустя минуту.

— Что?

— «Ты мне вассер не цеди», – процитировал Саша. – Дальше что-то невнятно, а потом – «закругляй форшмак».

Поликарп дернулся, будто получил щедрый подзатыльник, и выставил вперед руки, как если бы хотел схватить Салевича за плечи, выдернуть из-за стола и так спасти. Он сделал шаг вперед, но отпрял и вместо этого уцепил официанта за ворот и рывком притянул к себе:

— Глянь ему в лицо, – потребовал он и с силой вытолкнул паренька из укрытия, а сам, спрятавшись за занавеску, высунул наружу голову. Его лицо сделалось совершенно несчастным, можно было подумать, что у него только что скончался любимый дядюшка, учивший его в детстве рыбачить и запрягать кобылу; а нерадивый племянник, знавший, что дни того на исходе, не поехал к нему, сославшись на дела и сейчас, узнав о его кончине, выражает всем своим видом скорбь.

— Салевич улыбается, а тот: «Лезешь мне под шкуру, поэтишка», и еще добавил: «Не ажурно давишь», – отчитался Саша и скуксился, глядя на проступившие слезы начальника.

Поликарп схватился за сердце и, пошатнувшись, сел на лавку. Его колени мелко подрагивали, а лоб покрылся испариной. Он прерывисто дышал и трясущимися пальцами отодвигал ворот, туго перехватывающий красную шею.

— Поди, поди к нему, Саша. Не своди глаз. Если захмурится, сразу вернись, – велел он парню. – О горе мне, – Поликарп закатил глаза и стал раскачиваться, держась за колени мокрыми дрожащими ладонями, – надо же так попасться, так оконфузиться. Нелепый, нелепый конец! – горло у него перехватывало, выдавая все меньше слов и все больше нечленораздельного сипа. – Позором покрылся – не отмыться. Как же он меня накажет? На всю Россию-матушку ославит да мордой окунет в трясину, под забор скинет, в яму, в могилу, – всхлипывал мужчина, – и поделом мне, да, – кивал он, – есть грехи, пусть распнет – ему лучше знать. После его суда прочий не строг. Господи, помилуй мя грешного.

«Ты мурлычь, мурлычь», – прошептал в занавеску Саша. В ответ слышались новые сдавленные всхлипы.

— Бронеслав Андреевич пьют чай. Попросили принесть сахару. Доброжелательно попросили, сказали «пожалуйста» и назвали «Сашей». Я и принес, и он откликнулся, «спасибо», говорит, «иди».

Заплаканное лицо, растратившее гладкость и почтительную улыбчивость, вновь пронзило просвет в занавесях.

— Он что? – переспросил метрдотель, приглаживая рукой взлохмаченные на макушке волосы.

— Чай пьют, головой водят и что-то пишут в блокнот. А так-то больше ничего, сидят, хрумчат сахаром и записывают. Уже четыре куска, – отчитался Саша.

— Беги в музыку, пусть поют ему.

Саша бросился к сцене и, схватив певца за шею, зашептал ему на ухо.

— Очи черныя! – завопил певец, едва Саша отпустил его.