Книга Шара, страница 45 – София Осман

Выслушав это, Салевич тотчас смягчился и с улыбкой ответил:

— Вот его-то мне и веди!

Спустя полминуты со стороны кухонных дверей показался официант, ведущий под руку щуплого сутулого паренька. Поверх несвежей рубахи на парнишке болтался белоснежный передник. Наспех надетый фартук был не подвязан и колыхался, цепляясь за тощую шею.

Степашка был молод, но уже потерт жизнью и сильно замызган. Типов, как он, облезлых и грязных, в столице было с избытком. Но если бы кто-то особо чуткий проявил любопытство и внимательно Степку разглядел, то заметил бы странность: лицо его было… будто не его.

Такие лица не подходили подобным облупленным личностям. У него была вытянутая голова, с высоким, но уже исполосованным множеством морщин лбом, острым, раздвоенным ямкой по центру подбородком, сжатым маленьким ртом, ясными, большими, но сердитыми глазами, поверх которых были усажены густые светлые ресницы и такие же обильные брови.

Всё его лицо выглядело живописно. Невольно верилось в то, что если бы его отмыть и облагородить, то смотрелся бы Степка не хуже любого господина, ведь во взгляде этого неряшливого паренька была та самая настоящая отчужденность, сопутствующая лишь большому банковскому счету. Всё в нем уверяло в упрямстве и наличии собственного мнения.

Невзирая на сутулые плечи и явственную телесную слабость, Степашка не выглядел никчемным или жалким. Он пинком отодвинул стул и уверенно сел напротив Салевича; легко нарушив все правила этикета, он поставил на стол локти, а затем и вовсе, откинувшись на спинку, развалился на сиденье и не мигая уставился в благородное лицо литератора.

Салевич тоже не отводил взгляда и точно так же, не мигая и не переминаясь, смотрел на Степана в упор.

Так они сидели долго, пока посудомойщик вызывающе не хмыкнул.

— Чего тебе? – спросил он, бесстыже мотнув головой. Замершая после Степашкиного выхода публика ожила и зашепталась, а кто-то, в глубине ресторана, всхлипнул и сдавленно, но достаточно громко шепнул: «Вот это случай! Вот так эпизод…»

— Поешь, – сказал Степану Салевич с улыбкой, сопроводив слово дозволительным наклоном головы.

Степка на еду не бросился, как, вероятно, мог бы, а ехидным взглядом осмотрел миски и вырвал ветку укропа. Громко втянув в себя пряный запах, он кинул зеленуху обратно на стол.

Слыша за спиной нарастающий ропот, он оглянулся и, придав помятому лицу язвительное выражение, лениво налил себе водки. Под всеобщий гул неодобрения, не торопясь, повернувшись к публике вполоборота, так, чтобы его движения были хорошо видны, он выпил.

Обтерев губы рукавом, он громко икнул. Кто-то из гостей пугливо и коротко вскрикнул. Почувствовав разливающееся внутри тепло, он улыбнулся, поднес к носу обшлаг рукава, вдохнул, издал одобрительное «хэк» и дозволительно кивнул.

Салевич придвинулся и стал тихо что-то говорить ему, а Степашка отвернулся и принялся выдергивать из скатерти махровые нитки. Бронеслав Андреевич вид имел самый живой и заинтересованный, посудомойщик же, напротив, был равнодушен и как будто даже к разговору непричастен.

Но в какой-то момент Степашка начал отвечать. Чем больше он издавал звуков, тем больше суровел и желтел. Его глаза стали узкими, взгляд – тяжелым, а подбородок, заострившись еще больше, стал напоминать раздвоенный конус.