Книга Шара, страница 42 – София Осман

С рассветом всё делалось чистым и очень тихим, и этой тишиной площадь выигрывала у вокзала, где даже самым ранним утром гремел ботинками спешащий на проходящий поезд пассажир или стучала каблучками пассажирка в темном платье и накидке, которая скрывала её волосы и почти всё лицо. Шла она с легким чемоданчиком в руках, тяжелый не позволил бы ей идти так скоро, а иногда и почти бежать.

— Один билет, – глухо скажет она, нагнувшись к кассе.

— Куда? – сонно спросит её девица в сеточке на голове, которую она снимет, но не сейчас, а перед тем, как к её окошку склонится какой-нибудь господин с просьбой продать билет до Москвы в первом классе.

— Доберусь ли я до Риги, уважаемая? – тихо проговорит рыжеволосая девица.

— Два рубля, – равнодушно ответит «сеточка». – Остались только купейные места. Берете?

— Я беру, беру, – еще тише ответит Соня, – беру.

А себе скажет уже почти совсем беззвучно: прочь отсюда, прочь от него, прощай, поэт, закончено.

И раскатился по залу шепот: «Салевич!»

Все закрутили головами, заоборачивались, стали испуганными, робкими. Но следом ничего не случилось, никто не произнес этого имени снова, да и на пороге никто не объявился, от этого все стали таращиться на болтуна, чья шутка сработала как ушат ледяной воды.

И всё же, повинуясь страху, что «Салевич» окажется правдой, гости начали рассаживаться иначе, чем раньше: мужчины, как по команде, задвигались – широко расставляли руки и раскатывали плечи. Одни горделиво выпячивали вперед грудь и громко, с сожалением вздыхали. Другие убирали с лиц улыбки, физиономии их делались отрешенными, полными размышлений.

Дамы же меняли нетрезвые взоры на томные взгляды, а кто был еще весел, но не пьян, прикрывал веки наподобие ленивых сытых кошек, знающих толк в привлекательном равнодушии и податливой расслабленности.

Женщины усердно кусали губы, наполняя их кровью, а те, что сидели поудачнее, макали пальцы в тарелки с маслом и проводили жирными их подушечками по пересохшим устам, оставляя на них следы сладострастия.

— Салевич, Брон-н-неслав, – шёпотом выдыхали масленые рты, а хозяйки их всматривались через большое стекло в темную улицу.

Он и правда шел по улице – высокий, тяжелый, спокойный.

Уверенной походкой Салевич медленно подходил к ресторану по красному коврику, а тот, лаская его большие ступни, привораживал и отдавался, как горячая девица.

К стеклу припали несколько голов, но были бы не так суровы светские правила, предписывавшие не выказывать своего интереса, – к окну бы прильнули все, кто чинно сидел внутри. Дай гостям волю, они стали бы водить по стеклу руками, гребя стеклянное отражение Салевича ладонями.

А тот смотрел лишь себе под ноги и, еле заметно переваливаясь на каждый шаг, приближался ко входу. У двери он огляделся и спросил:

— «Медина»?

У него был низкий бархатный голос, от которого трепетали дамы, а мужчины тренировались издавать звуки, походившие хотя бы чем-то на мелодию его речи.

Швейцар шарахнулся в сторону, но спохватился:

— Господин Салевич, – поклонился он, – как вам будет угодно!

— «Медина», я спрашиваю? – Бронеслав чуть повысил голос и нахмурил густые брови на большом открытом ровном лбу. Смерив швейцара взглядом, он дождался от него нервного кивка и, кивнув ему в ответ, скинул с себя пальто и не глядя бросил в руки гардеробщика, а тот прижал его одеяние к себе, будто ребенка, бережно держа и покачивая. Прислужник словно позабыл о себе и о том, как дышать или стучать сердцем, и обернулся неподвижным изваянием, источающим тепло и любовь, пособничая этим младенческому сну.