Книга Шара, страница 41 – София Осман

Держась за сахарные бублики, толпа сгребала шерсть, деготь, сало с яйцами и шагала сквозь строй гастрономии к домашней утвари. Минуя ряды с корытами, кадками и ухватами, все устремлялись туда, где было громко и весело, к разодетым в яркие рейтузы и юбчонки медведям. Те катались по кругу верхом на колесе и связно рычали, попадая в такт балалаечному треньканью плюгавенького мужичонки.

Веселый, добродушный дядька в разлезающейся тельняшке и накинутом на плечи бушлате, теребя трехструнную бренчалку, забористо чеканил стишки про голых девок и их голых мамаш.

Когда того требовал сюжет его песенок, он разводил широко ладони, зажав гитарку в кулаке, и показывал размеры девичьей души, не покидающей его грезы, или золотого куша, так нужного ему для веселой жизни.

При этом жесте казалось, что его потертое пальтецо вот-вот свалится к грязным большим сапогам певуна, однако оно держалось на его худых плечах, будто влитое.

Его беззаботная некультурщина притягивала больше, чем заунывные песенки про разлуку и нищету итальянского шарманщика, стоявшего неподалеку. Невысокий паренек, повторив эту песенку тысячи раз, отточил выговор трудных русских слов до полной схожести с их родным звучанием, поэтому уже не напоминал музыканта-иноземца, а походил на черноглазого местного мальчишку – не то с Кубани, не то с Кавказа.

Поблизости от музыкантов дрались и кричали раздетые по пояс мужики. Глядя на красные следы от тумаков, верилось, что бьются они не для потехи. Их обступали со всех сторон и кричали «гей-гей, бей-бей» или «тузи его, тузи» и размахивали кулаками, показывая, как надо ударять.

Под аккомпанемент отборной матерщины в толпе непременно кто-то падал, тянул за собой соседа и тоже начинал кулачный балаган, да так искусно метелил противника, что публика начинала растерянно вертеть шеями, не зная, в какую сторону теперь им глядеть.

Но самым приметным зрелищем на ярмарках были циркачи. Площадку, где бородатый силач в тугом трико и белоснежной рубашке держал на плечах тоненькую девочку, обступали плотным кругом.

Принцесса, одетая в золотой костюмчик, крутилась на плечах бородача, потом стояла на руках вниз головой, изгибалась и взмывала вверх, чтобы прочертить в воздухе затейливую дугу и невредимой приземлиться на землю или в объятия своего партнера.

Здесь же, на перевернутом деревянном футляре, стоял расписной клоун с барабанчиком на шее. Ему полагалось выбивать отрывистую дробь каждый раз, когда толпе следовало затаиться и задрожать от страха за тоненькую циркачку, и так еще больше накалять всеобщее напряжение.

Доведенные до смятения зрители уже не верили в то, что гигант-бородач сможет снова поймать малютку, поэтому все негромко просили: «Отпусти девку-то» или жаловались кому-то: «Вот ирод».

Но девчонка взмывала ввысь и приземлялась точнехонько в гимнастический обхват. Публика вздыхала: «Его самого бы так кувыркнуть» – и отходила туда, где двое, резво перебирая кнопочки, растягивали гармони и выплевывали разбитное «хэй», превращая тем самым любую песню в базарную.

К вечеру, когда покупатели расходились, а продавцы растаскивали последние полупустые тюки, базарная площадь становилась похожей на ночной вокзал – такая же безжизненная и мрачная, и была так же грязна и так же пускала к себе на ночь подметальщиков, чтобы к утру очиститься от фантиков, окурков, поломанных коробов и объедков, прогнать бродячих собак и котов и окатиться уксусной водой, от которой дохли блохи.