Книга Шара, страница 47 – София Осман

В напряженной тишине зала слова прогремели, как грохот выстрела. Люстра на потолке задрожала и отозвалась тенору перезвоном хрустальных подвесок.

Мелодия любовного романса заполнила «Медину».

— Очи страстныя, очи жгучия, – надрывался музыкант.

«Баба твоя черноглазая – шмара она! Вот и всё!» – отчитался занавеске Саша, повторяя слова Степашки.

— Ох, пропади всё пропадом, – крикнул Поликарп и, подбежав к сцене, подпрыгнул и замахал певцу, но тот, закинувшись в экстазе, водил головой по потолку и ничего не замечал.

— Замолчи! – выкрикнул дрожащим голосом Поликарп, но музыка продолжалась, скрыв его душераздирающий раскат.

— Господин Салевич, – истерично расхохотался лощеный, переместившись к столу поэта и махая рукой на сцену, – не слушайте Вы его, ерунду поет, маета одна. Репертуар дрянной! Певчик-то новый, третий день служит, еще не вник, что можно исполнять, а что – не надобно.

— Пусть баюкает, – Салевич мечтательно прикрыл веки и разнежился, закинув за голову большие руки. Степашка сидел с ним рядом и, щербато улыбаясь, продолжал:

— Так мы его и отоварили, он же каторжный, бегляк, – он развязно загоготал и ударил ладонью по столу, опрокинув наполненные рюмки на стол. Слизнув капли, попавшие на руку, Степашка развеселился еще больше и, взявшись за графин, плеснул водки в ладонь. Припав к ней губами, он громко втянул в себя жидкость, как утомленный долгими скитаниями путник, наслаждающийся ключевой водой.

С ужасом в глазах Поликарп схватил его за локоть и потянул в сторону двери, а тот, еще громче рассмеявшись, приобнял его, как доброго друга, и похлопал по круглой гладкой щеке. Метрдотель брезгливо вздрогнул и дал посудомойщику хорошую оплеуху.

— Позвольте, уведу? И тут же другого Степана предоставлю, еще лучше прежнего. Воспитанного, нежного, учтивого, – торопливо глотал слова Поликарп и, перехватив Степку за воротник, с силой тряхнул, отчего тот повис в собственной одежде и радостно пьяно сник.

— Полно его трепыхать! Отпускай! – распорядился поэт. – Довольно на сегодня, неси расплату.

— Какая расплата, Бронеслав Андреевич, всё «Медина» покроет, всё «Медина». Снизошли, обрадовали, уважили, почтили, благодетель Вы наш, – приговаривал управляющий, меленько перебирая ногами и едва успевая за Салевичем к выходу.

Он выбежал за ним на улицу и, встав ровнехонько, так, чтобы не заступать на красный палас, наклонился и вытянул руку в сторону открытой повозки.

— Уж не гневайтесь, что не так, всё исправлю, всё учту, – жалобно продолжал лепетать управляющий.

Салевич остановился посередине дорожки и достал из-за пазухи блокнот. Проведя по записям взглядом, он досадливо усмехнулся и с горечью в голосе громко заговорил: