Книга Шара, страница 50 – София Осман

Из-за занавески показались трое: двое официантов вели под руки развязно вихляющегося, казавшегося пьяным Степашку. Не дожидаясь пригласительного жеста, он сел и, закинув локоть на спинку соседнего стула, щелкнул пальцами.

Певец, заметив суету, остановил музыкантов, а потом плавно заводил плечами, подсказывая такт теревшимся за его спиной скрипачам – и музыканты откликнулись печальной мелодией.

— Что, глазастый? – грозно сказал Степашка Саше. – Гасишься? Корма тащи.

Салевич достал из пиджака блокнот и раскрыл его на чистой странице.

— Бронеслав Андреевич, что прикажете?

— Любое, – махнул рукой Салевич и внимательно посмотрел на воспаленные глаза и мутный взгляд полупьяного Степана, – и моему другу принеси выпить.

Саша добежал до кухни и заметался:

— Поликарп Ильич, батюшка, что же это, второй день никакого покоя да праздника, – официант вцепился в руку метрдотеля, присевшего с тарелкой к откидному столику, и выдал значительное «опять!»

«Опять!» сорвало Поликарпа, как прогремевший выстрел. Он, не сдернув с шеи салфетки, выбежал в зал, столкнулся по пути с какой-то дамой, кинул быстрое «пардон» и, растерянно осмотревшись, кинулся к столику поэта.

— Счастье второго вечера! Что за щедрость? Великодушный Бронеслав Андреевич, позвольте душе моей богатство! Разрешите Вас пожать? – заголосил Поликарп, хватая большую ладонь. – Чем обрадовать Вас? Жалуете изобилья? Дайте намек – исполню, разобьюсь, а сделаю, всем рискну, ничего не жаль, быть мне слугой – утешение. Взглядом ткните – уловлю: я понятливый! Вы – земля наша, избавление греха, душа необъятная, всем нам защита, купол Вы наш Божий.

Не было бы свидетелей, Поликарп бухнулся бы Салевичу в ноги и исполнил челобитную по всем драматургическим правилам.

— Ну, полно, полно трепыхаться, неси… корма неси.

Не дрогнув ни единой мышцей, словно от каждого захожего господина он слышал подобное обращение, Поликарп схватил проходящего паренька и громко распорядился:

— Корма Бронеславу Андреевичу, да поживее!

Через минуту на столе поэта появились кушанья, а позади Степашки пристроился официант, пополнявший рюмку голодранца каждый раз, когда та пустела.

— Эй, белобрысый, вдоволь лей, как себе, – прикрикивал на него Степка, а тот, чтобы избежать его гарканий, каждый раз наклонялся и закрывал один глаз для точного измерения.

— Едрить, поэтушка, прямо держись, дело говорю, – вещал разомлевший Степка и довольно покряхтывал: – Ты слуга человечий – адская житуха! – а потом, прищурившись и внимательно Салевича осмотрев, выдал: – Приплыл? Тишину поймал? Стосковался?

От собственной догадки Степка захохотал, но резко оборвал смешки и серьезным голосом добавил: – Вот… лядиада!

— Делать-то что? – тускло обратился к нему Бронеслав.

— Что хочешь, то и делай! Ко мне что присох?

Поэт от такого вопроса вздрогнул, как от щелчка, заслуженного, но несвоевременного. Он с горечью посмотрел на Степку, попытался подобрать слова и даже зашевелил губами, примеряясь сказать, но остановился, мученически сгорбившись, уронил локти на стол и воткнул в ладони лицо.

— Не дрейфь, команда! Расслабляйся, поэтик, раскину мозгами, подскажу, – выкрикнул раздобревший Степка, хлопнув по плечу Бронеслава.

От его дерзкого жеста публика вскрикнула. Степан же щербато оскалился и обернулся к людям, изображая своим расхлябанным видом полную вседозволенность, какой пользовался он у поэта.