Книга Шара, страница 51 – София Осман

А Салевич, будто позабыв о том, что можно гневаться или возмущенно глядеть в ответ на панибратский тумак, сидел сгорбившись и молча.

Посудомойщик выдвинул вперед челюсть, чем придал себе странное, казавшееся неподходящим ему выражение нашкодившего ребенка, и, сузив глаза, окончательно превратился в шалуна.

Его вытянутое лицо с острым подбородком и щелками глаз, где грелся нехороший, чертовский блеск, выглядело теперь ликом юродивого. Он смотрел на гостей так, как будто в последний раз предупреждал о готовящемся представлении или поджидал, что кто-то смелый его остановит и скажет: «Степка, на кухню, сукин сын!»

Но все молчали.

Так никем и не одернутый, Степка резко вскочил и высоко подпрыгнул, а затем резво присел на корточки.

— Эх, Россия, грязь да болота – вот и вся вам красота! – крикнул он и повторил прыжок, только теперь его тощие руки лежали на груди крестом, а ноги выбрасывались поочередно вперед.

Так он прошелся вдоль столиков, останавливаясь возле каждого и рассматривая всех, кто ему встречался.

— А мы живем! Мы радуемся! Душат нас, травят, а мы радуемся! Да?! – Степка развернулся в своей пляске возле моложавой привлекательной дамы, выкрикнув свое «да» ей в самое лицо, словно именно она давала пример всеобщей радости взамен положенной печали.

Дама, одетая в белоснежный наряд, не скрывая своего отвращения, испуганно отвернулась. Сидевшая рядом с ней юная девушка в переливчатой накидке стала кричать, чем сразу же приковала внимание Степана к себе.

Кто-то принялся громко успокаивать некоего Петра, вскочившего навстречу сумасшедшему танцору. Храбрый Петр, брезгливо посматривая на пылкого плясуна, загородил собой девицу, чьи крики превратились в невнятные стоны.

Перекрывая всеобщий гул, Салевич захохотал и захлопал в ладоши, а когда к танцующему из-за занавески с криком выбежал Поликарп, Бронеслав Андреевич поднялся на ноги и зааплодировал еще жарче.

— Россия, матушка, родина моя! – заорал метрдотель, повторяя танцевальные па плясавшего Степки. Тот, заметив сподручника, развернулся к нему и заходил вокруг, словно гусак.

закричал кто-то в зале,

надрывался мужской баритон, издали напоминающий голос Бронеслава.

закончил голос.

Расталкивая людей, из толпы выбежал невысокий господин. По всей вероятности, именно ему принадлежал голос, похожий на голос Салевича, но по вине своих слишком толстых и коротких ног господин выглядел совершенно нелепым и вовсе на поэта не похожим.

Он сорвал с себя пиджак и бросил его под ноги, жилетку расстегнул и, подтянув модные штанины, туго облипающие пухлые икры, тоже опустился на корточки и попытался присоединиться к плясунам. Присядка новенькому не давалась: казалось, он пробует ее впервые и никак не может с собой совладать. На каждый шаг он подставлял руки и неуклюже на них заваливался, пока совершенно не ослаб и не грохнулся на спину посередине площадки.