Книга Шара, страница 54 – София Осман

— Говно, а не стихи. И что, тебя читают? – выкрикнул он. Из зала послышался короткий вскрик, быстро сменившийся тихим плачем. И если бы не предшествующие дни, когда публика стала свидетельницей непонятной дружбы великого Салевича и грязного, всегда пьяного Степки, людское возмущение растерзало бы наглого мужичонку, но сейчас присмиревшие люди только бесшумно разевали рты и бессмысленно таращилась на их овальный стол.

— Плохой вкус у нашего брата, – хмыкнул Степашка и кивнул вбок, подзывая белую перчатку с водочным графином.

— Сам Государь меня принимает, – сказал Салевич глухо. – Я читаю ему – он смеется.

— Так и что? Смеётся-то он над тобой! Баран ты безмозглый, – закричал Степан. – Ноль, а не человек!

— Я Салевич! – заревел поэт и, опершись о стол, медленно поднялся во весь рост.

Зал ахнул.

— Сядь, – прикрикнул Степан и ткнул пальцем в стул. – Сядь, поэтик! Про то ли нужно писать людям? Или ты для одного Государя пишешь? Про что? Про забавы да гульбища? В этом твоя поэзия? Это твое благословение, Салевич? – Степашка смачно плюнул на пол и весело стал наблюдать за подскочившим полотером, убирающим с пола мокрый след.

— Что тебе надо? Что сюда ходишь? Покоя ищешь? – шипел посудомойщик.

— Иссяк я, закончился, – одними губами произнес Бронеслав и опустил голову так низко, что коснулся подбородком груди.

— Всё так, поэтишка, так! Всё так, потому что дрянь, а не стихи, – Степка ринулся к поэту и, наклонившись к нему, начал быстро говорить, шипя и оплевывая благородное лицо. Глаза поэта округлились, он покраснел, шарахнулся и попытался встать, но Степкина рука тяжело лежала на плече Салевича, словно пригвоздив того к стулу.

Слов паренька слышно не было, но перепуганные люди, присматриваясь к губам, надеялись уловить их движения, чтобы хоть что-то разобрать. Когда кого-то осеняла догадка, гости наклонялись друг к другу и шептались под соседское цыканье, напоминавшее театральное «закройте рот, мешаете спектаклю».

— Сашка, что там? – прохныкал Поликарп.

— Шепчутся, не расслышать. Только одно могу сказать: говорит он значимо, – заметил Саша, разглядывая печального Бронеслава, подпиравшего большую голову руками.

Салевич не сопротивлялся, уже не пытался подняться и уйти, а тускло смотрел прямо перед собой, изредка с согласием кивая. Он так поник и сгорбился, что стал казаться меньше: его плечи опустились и сузились, а голова шаталась вверх-вниз, как тряпичная.

— Спаси его, – жалобно пробормотал Поликарп.

— Разрешите прибраться, Бронеслав Андреевич? – поклонился Саша, подскочив к столу.

— Не торкай ты меня. А ты говори, Степан, говори, – Салевич схватил Степку за рубашку и, рванув к себе, по-отечески обхватил рукой его пегую голову, притягивая к широкой груди.

— Говори, Степан, – кричал Салевич, – рождаюсь!

Он поддел ворот своей рубахи и рванул воротник.

Посудомойщик с видимым удовольствием на лице пододвинул стул, уже не удерживая поэта и не ухмыляясь.

Через час поэт горячо обнял Степу и, не глядя по сторонам, покинул ресторан.

♦♦♦

— Давайте, родимые, давайте, – прикрикивал извозчик, метко хлеща в миллиметре от лошадиных крупов. – Застоялись, родимые, месяц не гуляны, – громко веселился он, прогоняя экипаж по тихим улочкам и вывозя повозку с чеканными буквами «БС» на проспект.