Книга Шара, страница 37 – София Осман

Приезжие тулячки и новгородки, сложив кружочком ротики, причмокивали и завороженно шептали:

— Это как я буду в нем хороша! Это как мне будет в нем приятно и весело! А кому, если не мне, в таком хаживать?! – и отходили на пару метров назад, рассматривая норку как собственную, уже висевшую за одежной ширмой.

Так в городской суете проходило несколько часов и наступал вечер.

От света ночных огней город начинал казаться теплым – внутри стеклянных плафонов зажигались маленькие точки лампочек, потом они разгорались, прогоняли мрак и прятали в мягких красках все облупленные углы домов.

Дворники лениво волокли метлы, оставляя за собой вычищенные борозды. Они трамбовали мусорные баки фантиками и окурками и утаскивали их во дворы, подальше от глаз.

В то же время замолкали и уличные крикуны – они шли к торговцам за заслуженной копейкой, а те, переворачивая на другой бок лежалые окорока, их поучали:

— Не кричи, шалопай, «говяжий студень – ложку в пузень». Кричи: «Мясо коровье – всем на здоровье!»

Тогда же к мясникам спешили рассеянные кухарки, которые днём забыли о завтрашнем обеде и теперь торопливо выбирали рульку или ножку без того, чтобы принюхаться и ткнуть в розовые прожилки пальцем. Такая схватит завернутую в бумагу склизскую «свежайшую вырезку» и поспешит обратно, пока её не хватились перед ужином.

Кондитеры приманивали вечерних покупателей, развешивая над прилавками сахарные, почти деревянные крендельки. Витые булочки были румяными и ровненькими, хоть и несъедобными. Черствая сдоба служила наживкой для тех, чьи затертые к вечеру глаза уже не различали свежести.

Это днем могла забежать студенточка и, ткнув в бублик, заявить, что хочет именно его. Вечерами уставшие посетители отдавали выбор на откуп продавцу, а тот вытягивал из-под прилавка утреннюю булку и, заворачивая её в бумагу, протягивал вместе с коричневым леденцом на сдачу.

В ресторанах в это время готовились к вечерним гостям: там наполнялись солонки и салфетницы, смахивались со столов крошки, тщательно подметались полы, заполнялись льдом и бутылками чаны и, что самое важное, – намывалось до прозрачной невидимости главное стекло, которое было визитной карточкой любого заведения!

Перед самым началом вечерней смены всё скрупулезно проверялось, объявлялась финальная готовность: официанты выстраивались в шеренгу и, заложив за спину руки, становились похожими на караульных солдат.

Были и те, кто сейчас только просыпался: для «красивой и талантливой публики» – поэтов, писателей, театральных сценаристов, художников и тех, кто себя к ним причислял, хотя таковыми не являлся, – жизнь начиналась лишь вечером и представлялась чередой непрерывного мрака.

Творцы просыпались и прикладывали к отекшим лицам ледяные компрессы, возвращая формам привычный, довольный жизнью вид. Некоторые еще заставали за окном сумерки – таким удавалось почти безболезненно сменить картину предыдущих суток на новые, но большинству доставалась лишь тень.

Заполняя будни сном, они забывали, как это – шататься по дневным улицам и ловить отражение в залитых солнцем витринах. И если поначалу им думалось, что жизнь такая временна и за долгой зимой начнется светлая пора, то с началом летних ночей другого уже не хотелось, а со временем им и вовсе начинало казаться, что ночь задумана именно для них, и если солнце проберется внутрь их темных комнат и дотронется до их безукоризненных тел, то оставит отметину обычности, отобрав у них привилегию быть исключительными людьми.