Книга Шара, страница 35 – София Осман

А кто там едет в красивой рессорной бричке? Чиновник? О, да! В это самое время отобедавшие чиновники возвращались в свои кабинеты и, усаживаясь в свои кресла, обводили сомлевшими глазами бархатные портьеры, массивные шкафы, огромный красивый стол и мягкий диван с богатой обивкой.

Посмотрите только, с каким невероятным усилием воли побеждали они настигающую дремоту и желание прилечь. Не думается ли вам, что к вершинам власти привел их этот особенный талант? Противостоять неумолимому зову сна, когда разомлевшее нутро беспомощно тянуло в зыбкую нежную бездну! Гениально!

Решительно превозмогая себя, они применяли силу, превышающую животные возможности человеческого существа, и со спокойной внутренней прохладой останавливали взгляд в одной точке, отчего казалось, что смотрят они в глубь себя, туда, где, кроме своих ощущений и мыслей, нет более ничего.

Оставалось неизвестным, как они сопротивлялись этому шаткому состоянию, как не нарушали равновесие; может быть, они уговаривали себя или чем-то грозили, а может быть, что-то обещали в награду, но в какой-то момент сонливость их сменялась повышенной возбужденностью: «джентльмен должностного назначения» быстро хватал со стола папочку и углублялся в чтение.

Проницательными неподкупными глазами он изучал бумагу, а затем важно, с понятием качал головой и откладывал документ до следующей послеобеденной вспышки или до истечения только ему понятного срока.

К этому часу в городской суете застревали и самые важные персоны – фамильные аристократы. Их тяжелые кареты, запряженных блистательной четверкой лошадей, обычно выезжавшие по крайне важному делу, стояли в совершенно неподобающем соседстве – рядом с повозкой, груженной багажом, или громоздкой шумной каретой с нарисованным на пологе крестом, цирковым фургончиком, а может, и почтовым дилижансом.

Эти важные люди обычно ехали на встречу в дорогой ресторан к таким же статусным господам, как и они сами, чтобы укрыться ото всех в кабинете или за ширмой и неторопливо беседовать, соблюдая всю строгость самых изысканных манер, ведь для таких господ, как эти, манеры не были пустым звуком – как можно?! Они ведь были любезны даже наедине с собой. Такие даже в старости не меняли осанки, ведь они берегли свое достоинство с самого детства.

— Я, вы знаете, облагорожен тяжелым физическим трудом, – произносил один и важно замолкал. Второй, точно такой же, без неряшливых мыслей и речевых недоразумений, легко кивал:

— Всем нам подвластно усовершенствовать этот мир!

И если бы кто-то услышал их беседу, а могло это произойти только по счастливой случайности, то он воочию убедился бы в их избранности, а чувство, что они – особенные люди, рожденные для важной миссии, – прочно засело бы у такого свидетеля внутри!

Ну а что в этот час делалось на мостовой? Здесь не было никаких законов – без всяких правил прохожие шествовали наперерез повозкам или между ними, особенно сейчас, когда те двигались медленно, а иногда и вовсе стояли.

Кто-то из пешеходов облокотился о столб, кто-то бежал, огибая тех, что брел медленно, и тех, кто спешил, но всё-таки не был так скор, или тех, кто сидел на бордюре с протянутой рукой.

По улицам торопились студенты, прогуливались городовые, брели после рабочего дня сотрудники канцелярий, чинно шли почтальоны и спешили на божественные литургии церковные служители.