Книга Птица, влюбленная в клетку, страница 115 – Рукие Идели

Правильно это или нет – покажет время.

Иногда молчание – худший из поступков по отношению к человеку, который все еще надеется быть понятым. В моменты, когда следовало бы кричать, требовать объяснений, ты оставляешь его наедине с бурей в душе – и это уже не сдержанность, а жестокость. Человек тонет в океане собственных ошибок, думая, что ты сгораешь в пустыне истины.

Глаза предали меня. Я не могла оторвать взгляда от него. Альптекин Акдоган. Мой палач.

Или, если угодно, слепой Азраил.

Я видела, как его пугает то, что он сейчас находится наедине со мной в этой комнате. Нет, он не боялся, что я что-то с ним сделаю. Он боялся, что я разобью ему сердце. Его взгляд скользил по предметам вокруг меня, не смея задерживаться на мне самой. Он нервно хрустел костяшками пальцев, словно выталкивая из тела тревогу. Съежившись, Альптекин сидел на краю дивана. Казалось, он хотел исчезнуть в его складках.

Может быть, он боялся не своих чувств, а моих.

Сколько времени прошло с тех пор, как Каран ушел, я не знала. Когда я переступила порог гостиной, Альптекин резко поднялся, но потом медленно опустился обратно, словно передумал. Я села напротив. Он нервно поерзал, будто на него давил сам воздух. Он молчал. Должно быть, ждал, что я начну первой.

Но я не знала, что говорить. Была совершена ошибка. Никакое извинение, никакое признание мужчины, совершившего ошибку, которая изменила всю мою жизнь, не могло стереть того, что я пережила. Поэтому я просто молча ждала, пока заговорит он.

Время, в котором минутная стрелка решительно гнала вперед стрелку часовую, тянулось медленно и тяжело. Стук дождя, начавшего барабанить по стеклу, был единственным звуком в комнате. Я наблюдала за тем, как капли стекают по холодному окну, будто чьи-то слезы – чужие или мои, уже не важно. А человек, который должен был заговорить, чтобы залечить мои душевные раны, сидел напротив – словно его высекли из камня. На миг мне показалось, что я совсем одна. Только я и мое разбитое сердце.

Внезапная вспышка молнии озарила комнату, и наши взгляды встретились. В его глазах – беспомощность, та самая, что отражается во взгляде жертвы. И внутри меня вспыхнула битва: часть меня хотела его спасти, другая – задушить собственными руками. Но победила та моя сторона, что все еще умела прощать. И, как часто бывает, первым камень бросил, возможно, самый невинный из нас.

— Ты знаешь, что некоторые ошибки не подлежат искуплению? – спросила я сухим голосом. Он едва заметно кивнул. Это был первый шаг к принятию. – Тогда чего ты от меня хочешь?

Я видела, как он сглотнул. Альптекин не отрывал от меня взгляда. И я задавалась вопросом: видит ли он нить моей судьбы, что сжимается на его шее?

Он заговорил так, будто каждое слово разрывало его изнутри:

— Просто чтобы ты… поняла. Я не жду, что ты простишь меня. Не жду, что ты пустишь меня в вашу жизнь. Просто… пойми меня. Этого будет достаточно.

Я усмехнулась – устало и горько.

— Какую жизнь ты называешь нашей? – Я откинулась на спинку кресла, не скрывая обиды. – Ту, что разрушена? Или ту, в которой одна неопределенность? В какой из этих жизней тебя нет? Или где в этой жизни нахожусь я сама?

В его глазах – таких же, как у его брата – закипела безысходность, как лава в кратере проснувшегося вулкана. Я не знала, есть ли у Альптекина слова, способные облегчить мою душу. Но смотрела на него с единственным желанием: пусть он вытащит нас обоих из этой бездны. Он должен был сделать этот шаг. Ради нас обоих.