Книга Эндорфин, страница 60 – Лана Мейер

Я начинаю глухо рыдать в его грудь, и Дэймос просто держит меня. Не говорит, что всё будет хорошо. Не обещает невозможного. Просто держит, крепко, не давая развалиться на части.

Когда слёзы заканчиваются, я отстраняюсь, вытираю лицо ладонями.

— Дэймос, на самом деле, я не хотела…такие подробности…

— Спасибо, что рассказала мне, – говорит Дэймос тихо. – Я знаю, как тяжело это было.

— Твоя очередь, – сквозь всхлипы, тихо мямлю я.

Он хмурится.

— Что?

— Рассказать мне что-то. Что-то, о чём ты никому не говорил. Честный обмен.

Дэймос молчит долго, смотрит на океан. Потом делает глубокий вдох.

— Хорошо. Но сначала нам нужно выпить.

Встаёт, идёт к бару, наливает два бокала виски. Возвращается, протягивает мне один. Мы пьём молча, и алкоголь обжигает горло, оставляя приятное тепло в груди.

Дэймос смотрит на свой бокал, крутит его в руках, как будто это даёт ему время собраться, и я наблюдаю за ним: за этим человеком, который всегда знает, что сказать, который всегда контролирует каждое слово, каждый жест, каждую паузу. И впервые вижу, как он не знает, с чего начать, и это так непохоже на него, что у меня сжимается сердце.

— Ты не обязан, – говорю я тихо. – Если не хочешь.

— Нет, – отвечает Форд, не поднимая взгляда. – Честный обмен. Ты права. В интервью я говорю, что сделал себя сам, – начинает он, и голос звучит ровно, почти безразлично. Так говорят о вещах, которые давно решили не чувствовать. – Это правда. Но не вся. Потому что если бы не одна пара людей в Штатах, я бы пошёл по совсем другой наклонной.

— Приёмные родители? – тихо спрашиваю я.

Он смотрит на меня с лёгким удивлением, потом кивает:

— Да. Джон и Марта Форд. После смерти матери я попал в приют, и конечно, в таком взрослом возрасте, я был не особо кому-то нужен. Но они взяли меня уже в почти семнадцать лет, когда я уже был достаточно сломан, чтобы не верить ни одному взрослому человеку на земле. Они хотели взрослого сына, поскольку хотели о ком-то заботится, но много путешествовали по штатам и не были готовы возиться с маленьким ребенком. Я был уверен, что это очередная временная история, что через месяц меня вернут обратно, что я снова окажусь там, откуда меня забрали.

— Но не вернули.

— Не вернули, – повторяет он, и в голосе что-то тёплое, почти неуловимое, то, что он не привык показывать. – Джон дал мне образование, научил думать, говорил, что голова – единственное, что у тебя точно никто не заберёт. Марта… Марта просто была рядом. Не требовала, не давила, не пыталась сделать из меня другого человека. Просто была. Готовила по воскресеньям блинчики, смотрела со мной дурацкие фильмы, иногда обнимала, и я сначала не знал, как на это реагировать, потому что меня не обнимали лет с шести.

Молчу, и что-то внутри сжимается так сильно, что хочется взять его руку, но я не двигаюсь, потому что чувствую: он должен выговориться, и любое прикосновение может остановить его.

Вот цена силы, которой все восхищаются: за ней – мальчик, которому однажды сказали, что он ничего не стоит, и который посвятил жизнь тому, чтобы доказать обратное.

Мой недолюбленный мальчик. Который привык быть черствым, привык защищаться…привык избегать близости, поскольку никто и никогда не любит его безусловно. За широкими плечами сильного мужчины, почти всегда стоит боль, которую он превратил в империю…