Книга Эндорфин, страница 61 – Лана Мейер

Вот что обычно скрывается за плечами сильного мужчины, а огромный бизнес и работоспособность – часто результат гиперкомпенсации травмы, которую он так и не позволил себе прожить.

— Они сейчас в Штатах, – продолжает Дэймос, и голос становится чуть жёстче, как будто эта тема болит по-другому. – Я не могу въехать в страну из-за обвинений ЦРУ. А они не могут выехать – у Джона проблемы со здоровьем, операция, потом была реабилитация… Мы созваниваемся. Но я не видел их три года.

— Три года, – повторяю я тихо, и слышу в этих словах что-то знакомое.

Он кивает.

— Я не называю их мамой и папой. Никогда не называл. Не знаю почему. Может быть, потому что боялся, что если назову, то стану слишком уязвимым. Что если они исчезнут, это будет слишком больно.

— А они знают, что ты так думаешь?

Дэймос смотрит на меня долго, и в уголке его рта появляется что-то похожее на горькую улыбку:

— Марта однажды сказала: "Дэймос, я не требую, чтобы ты называл меня мамой. Мне достаточно знать, что ты позвонишь, когда тебе будет плохо". Я не позвонил ни разу. Звонил только когда было хорошо.

— Почему?

— Потому что когда плохо, я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким, – говорит он просто, и в этой простоте столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

Волны накатывают на берег, где-то вдалеке кричит птица, и я думаю: вот он, настоящий Дэймос Форд, тот, которого никто не видит, тот, которого он прячет за костюмами Brioni и холодными взглядами и контрактами на год.

— Расскажи про детство, – шепчу я. – Про то, что было до них.

Он смотрит на меня долго, как будто взвешивает, потом допивает виски, ставит бокал на песок.

— Родители ругались, однажды, он чуть не убил ее. За покушение сел в тюрьму. Когда он умер, она начала менять мужчин, – говорит он, и голос становится ровным, почти клиническим, так рассказывают о чужой жизни, не своей. – Один был хуже другого. А потом умерла и мама.

Не перебиваю.

— Я научился не плакать еще лет в пять. Буквально. Потому что если плакал, привлекал внимание, а внимание было опасным. Научился быть невидимым, тихим, занимать как можно меньше места. А потом понял, что невидимость не спасает, и научился контролировать. Контролировать всё вокруг: всех людей, все ситуации. Потому что контроль не оставялет места сюрпризам. А сюрпризы в моём детстве всегда были плохими.

— Дэймос…

— Поэтому я сублимирую всё в работу, – произносит Дэйм, и голос становится тише. – Потому что в работе всё просто: делаешь что-то, получаешь результат. Вложил и сразу получил с гарантией. Всегда понятно, что происходит, в работе и бизнесе всегда есть логика, причина и следствие.

— А в отношениях гарантий нет, – говорю я тихо.

— Никаких, – подтверждает он. – Любые отношения это риск. Огромный, бессмысленный риск. Потому что даже если кто-то полюбит тебя по-настоящему, он может бросить. Может исчезнуть. И самое непредсказуемое: он может умереть, а на это вообще никак невозможно повлиять. И ты снова один, только теперь ещё больнее, потому что знаешь, что потерял. А я всегда хотел большую семью, – добавляет он тихо, почти шёпотом, и эти слова падают между нами как что-то очень личное, очень хрупкое. – Всегда. Ещё тогда, в детстве, когда смотрел в окно на соседей: отец, мать, дети, собака, ужин за столом. Казалось, это самое невозможное, самое недостижимое на свете.