Книга Партизаны, страница 94 – Алистер Маклин

— Да. Косвенно. – Он с любопытством посмотрел на нее. – Как ты поняла?

— Потому что она его любит, – раздраженно ответила Зарина.

— А это ты как поняла? – на этот раз с неподдельным удивлением спросил Петерсен.

— Потому что я женщина.

— А, ну да. Полагаю, это все объясняет.

— И потому, что вы велели капитану Црни спросить ее насчет Карлоса. Но я догадалась раньше. Любой мог это заметить.

— Похоже, кроме меня. – Он задумался ненадолго. – Что ж, если посмотреть, так сказать, в ретроспективе, то, пожалуй, да. Но как я сказал – лишь косвенно. Никто не стал бы действовать настолько глупо, используя Карлоса как орудие шантажа. В их руках в итоге оказалось бы нечто вроде обоюдоострого меча. Но да, он наверняка частично в этом замешан.

— Частично? – Зарина дошла уже до такого состояния, что начала в буквальном смысле трясти Петерсена, что было непросто при его телосложении. – А кто еще?

— Я знаю – или думаю, что знаю, – кто еще. Но у меня нет доказательств.

— Тогда скажите, что вы думаете.

— Ты считаешь, что поскольку Лорен честная, добропорядочная и преданная, то она вела безупречную жизнь и у нее не могло быть никаких позорных тайн?

— Продолжайте.

— Я тоже не думаю, что у нее имелись какие-то позорные тайны. Если ты не считаешь подобной тайной наличие незаконнорожденного ребенка. Лично я не считаю.

Убрав правую ладонь с его руки, Зарина прижала ее к губам, потрясенная не столько его словами, сколько тем, что из них следовало.

— Карлос – врач, – устало произнес Петерсен. Сам он тоже выглядел устало, впервые с тех пор, как Зарина его увидела. – Диплом он получил в Риме. Лорен жила с ним, когда работала секретаршей у Джейми. У них есть сын, два с половиной года. Насколько мне известно, его похитили. Я наверняка это выясню, когда приставлю нож к горлу Чиприано.

Зарина молча уставилась на него. По ее щекам медленно стекли две слезинки.

На следующий день в девять часов утра Ябланица настолько напоминала рождественскую открытку, что казалась почти нереальной в своей умопомрачительной красоте. Снег идти перестал, тучи рассеялись, в голубом небе ярко светило солнце, а воздух на безветренных склонах, где сгибались под тяжестью снега деревья, был свеж, чист и холоден. Для полноты картины не хватало звона колокольчиков на упряжке. Но пожелания мира на земле и людям добра волновали собравшихся в то утро за завтраком в последнюю очередь.

Подперев рукой подбородок, Петерсен задумчиво созерцал свой остывающий кофе. Первым заговорил Харрисон – как ни удивительно, но на капитане почти никак не отразились последствия того количества выпитого вина, что потребовалось ему, чтобы утопить в нем свою тоску и снова примириться с реальностью.

— Петр, мальчик мой, – сказал он, – я с радостью дал бы пару монет, чтобы услышать, о чем ты думаешь.

— О чем я думаю? Для тех, о ком я сейчас думаю, это стоило бы намного больше пары монет. Сразу же добавлю: никто из присутствующих в это число не входит.

— У тебя не просто задумчивый вид, – продолжал Харрисон, – я сегодня не замечаю твоей обычной утренней несдержанности и искрящегося веселья. Ты плохо спал? Может, из-за нового места?

— Я почти каждую ночь сплю на новом месте, поэтому вряд ли это на что-то влияет, иначе я бы давно уже помер. Но я правда почти не спал, мы с Джорджем и Иваном почти всю ночь провели в радиорубке. Вы, наверное, не слышали, какая ночью была гроза – именно потому сейчас в небе ни облачка, – из-за нее практически невозможными были как передача, так и прием.