Книга Партизаны, страница 4 – Алистер Маклин

— Для этого вам сперва придется их поискать. Напомню, что это ваш фюрер вынудил нашего князя-регента подписать два года назад тот договор с вами и японцами. Полагаю, именно его вы имели в виду под предателем? Несомненно, он был слаб и нерешителен, возможно, труслив, и вряд ли его можно было назвать человеком действия. Не стоит его за это винить – тут постаралась природа, а против природы не попрешь. Но он не предатель – он сделал для Югославии все, что мог, пытаясь избавить ее от ужасов войны. «Болье гроб него роб». Знаете, что это значит?

Лунц покачал головой:

— У вас такой замысловатый язык…

— «Лучше смерть, чем рабство». Именно это кричали толпы югославов, когда узнали, что князь Павел согласился на Тройственный пакт. Именно это они кричали, когда Павла свергли и пакт денонсировали. Народ не понял одного – нет никакого «него», никакого «чем». К ним пришли и смерть, и рабство, когда фюрер во время одного из своих знаменитых приступов ярости разрушил Белград и раздавил армию. Я был среди тех, кого раздавили. Ну… почти.

— Еще немного этого превосходного коньяка, если позволите. – Лунц налил себе в бокал бренди. – Похоже, вас не особо тронули эти ваши воспоминания.

— Кто в состоянии жить, постоянно помня о прошлом?

— Или о том, что вам, к несчастью, приходится сражаться с собственными соотечественниками.

— Вместо того, чтобы сражаться в их рядах с вами? Война порой вынуждает выбирать странных попутчиков, полковник. Взять, к примеру, вас и японцев. Так что вряд ли у вас есть право считать себя святее других.

— Согласен. Но, по крайней мере, мы не сражаемся со своим народом.

— Пока нет. Но я бы не стал делать на это ставку, учитывая, сколько всего вы творили в прошлом. В любом случае морализировать нет никакого смысла. Я лоялист и роялист; и когда – если когда-нибудь – эта проклятая война кончится, я хочу увидеть возрождение монархии. Каждый живет ради чего-то, и если я сделал выбор, ради чего мне жить, то это касается только меня, и никого больше.

— Все мы попадем в ад, каждый своим путем, – кивнул Лунц. – Просто я с некоторым трудом воспринимаю вас как сербского роялиста.

— И как, по-вашему, должен выглядеть сербский роялист? Если уж на то пошло – как должен выглядеть серб?

— Признаюсь, Петерсен, – подумав, ответил Лунц, – не имею ни малейшего понятия.

— Все дело в моей фамилии, – доброжелательно продолжал Петерсен. – И в моем происхождении. Петерсенов полно. В итальянских Альпах есть селение, где каждая вторая фамилия начинается с «Мак». Как мне говорили – остатки какого-то шотландского полка, оказавшегося отрезанным от своих во время всех тех нескончаемых средневековых войн. Мой прапрапрадедушка, или вроде того, был солдатом удачи, что звучит куда романтичнее, чем употребляемый ныне термин «наемник». Он прибыл сюда, как и тысячи других, и забыл вернуться домой.

— Домой – это куда? В смысле – он был скандинавом, англосаксом или кем?

— Генеалогия мне скучна, и мне не только все равно, я просто не знаю. Спросите любого югослава, кем были его предки пять поколений назад, и он наверняка ответит вам так же: что он не знает.

— У вас, славян, поистине пестрая история, – кивнул Лунц. – К тому же, что еще больше запутывает дело, вы окончили Сандхерст^[2].