Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 82 – Дмитрий Штиль

Толмачев поднял глаза. В них не было раскаяния. В них был расчет.

— Что вам нужно? — голос его был хриплым, но твердым.

— Детали, — сказал я, прислонившись к стене. — Как вышел? Кто куратор? Где тайники?

— Если я скажу…

— Торг здесь неуместен, — оборвал его Серов. — Ты видишь эту ручку? Твои хозяева уже приговорили тебя. Мы — твоя единственная гарантия того, что ты доживешь до суда.

Толмачев посмотрел на ручку. Усмехнулся. Зло, криво. Он потер переносицу.

— Пишите. Я начал искать выход в семьдесят девятом. Сам.

— Инициативник? — Серов поднял бровь.

— Да. Я знал, что стою дорого. Я подходил к машинам с дипномерами. Кидал записки в форточки. Рисковал шкурой!

— Что в записках?

— Коротко. «Есть доступ к закрытым темам. Хочу сотрудничать». Оставлял телефоны. Ждал.

Толмачев сжал кулаки.

— Они трусы. Думали, я «подстава» КГБ. Я пять раз пытался передать материалы! Пять раз! Я буквально навязывался им.

— Когда поверили?

— Когда я слил им начало испытаний «Атома». Тогда они поняли, кто к ним пришел.

Он говорил быстро, четко, словно диктовал завещание.

— Я передал им более тысячи листов секретной документации. Чертежи, схемы узлов, результаты продувок.

— Гонорар? — спросил я.

— Деньги, — Толмачев облизнул губы. — Много. На зарубежных счетах около двух миллионов долларов. Здесь, наличными — около ста тысяч рублей.

— Где деньги?

— На даче. В тайниках. И… в банках. С огурцами.

Я хмыкнул.

— Сюрреализм. Миллионер с огурцами.

Толмачев не среагировал на иронию. Он продолжал перечислять.

— Кроме денег… Я требовал вещи. Импортные.

— Какие?

— Кассеты. Рок-музыка для сына. «Led Zeppelin», «Pink Floyd». Джинсы. Книги.

Он замолчал на секунду, потом добавил с вызовом:

— И канцелярку. Карандаши, — в голосе Толмачева прорезалось раздражение профессионала. — Советские карандаши — дерьмо. Грифель крошится, чертить невозможно. Я требовал немецкие «Rotring», мягкость 2B, ластики «Milan». Они привозили.

Я смотрел на него и не верил своим ушам. Этот человек нанес стране ущерб на миллиарды. И он сидел здесь и жаловался на качество грифелей. Это было страшнее, чем идеология. Это была абсолютная, дистиллированная пустота души. Предатель, который продал Родину за ластик.

— Техника? — спросил Серов.

— Три камеры. «Pentax». «Minox». Брелок-камера «T-100». Шифроблокноты. Радиопередатчик для экстренного сигнала. Все на даче, в поленнице.

Толмачев выдохнул.

— Что с семьей?

— Семья не знала?

— Нет. Дима думал, что я просто умею «доставать» дефицит. Жена… жена догадывалась, что деньги левые, но думала — шабашки.

— Наивная, — бросил Серов. — Или удобная позиция.

Серов встал. Захлопнул папку.

— Уведите.

— Постойте! — Толмачев дернулся. — А сделка? Я могу быть полезен!

Серов посмотрел на него сверху вниз. Холодно. Потом взял чистый лист бумаги и пододвинул к предателю.

— Ты можешь облегчить себе участь, Анатолий. Пиши время и место очередной явки. Пароли, кодовые фразы. Все! И не вздумай играть со мной, Толя!

Толмачев покорно кивнул и схватился за лист бумаги как за спасительную соломинку.

— Я все напишу, все…

И принялся своим старательным почерком писать, педантично излагая инструкции американских кураторов.

Мы с Серовым вышли. Юрий Петрович удовлетворенно кивнул:

— Как напишет, поедем на обыски. Сначала на адрес прописки, — скомандовал Серов. — Для проформы.