Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 25 – Дмитрий Штиль

Я сделал паузу, якобы записывая.

— «Резко затормозил», говорите? — переспросил я, не поднимая головы. — Это как? Педаль в пол? Колеса юзом пошли?

— Ну… да… — он запнулся на долю секунды, сбитый с ритма.

— Резко… и сразу понесло.

Ложь. В памяти всплыли фототаблицы из папки Серова. Машина в воде. Но на асфальте следов торможения не было. Черных полос от горелой резины на сухом (до дождя) асфальте не зафиксировано. Или их не было. Или их стерли из дела.

Я посмотрел ему в глаза.

— Николай Петрович. Давайте по механике. Машину потащило… Какую ось сорвало? Заднюю? Переднюю?

Он моргнул. Глаза забегали.

— Ну… закрутило… и всё… как в тумане. Удар, вода…

— Руль в сторону заноса крутили или против? Газ сбросили или добавили? ГАЗ-24 — машина тяжелая, на заднем приводе. Как вы ее ловили?

— Я… ну… — он начал мямлить, комкая край скатерти. — Понимаете… там… всё так быстро… страшно…

Картина прояснила мгновенно. Номенклатурный водитель водит машину как бог. Он знает физику «Волги» лучше, чем жену. Он не скажет «закрутило», он скажет «потерял сцепление», «ушел в ритмический занос». А этот мямлил, как перепуганный чайник. Если автомобиль уложили в реку без следов торможения — значит, там работали ювелирно. Или вообще не водитель решал, куда ехать. Синицын играл роль «водителя, убитого горем». И играл хреново.

И тут меня ударило второй раз. Сильнее. Воспоминание. Тот миг у проходной НИИ, под дождем, когда меня крутили двое в штатском. Черная «Волга» проплывает мимо. Стекло водителя чуть приотпущено. Я видел профиль. Кепка-восьмиклинка. Тяжелая челюсть. Широкие скулы. Лицо бультерьера. Я посмотрел на Синицына. Узкое, птичье лицо. Короткая шея. Бегающие глазки. Это. Был. Не. Он.

Мир качнулся. Я положил ручку. Теперь у меня на руках был не просто козырь — у меня была вся колода. Несчастный случай на мосту — это «легенда». Оперативное прикрытие. Тела не было. Тормозного пути не было. И водителя, как выяснилось, там тоже не было. Значит, отец жив. Его не убили — его изъяли. Вопрос стоял ребром: кто исполнитель? Если это Лэнгли — то это классическая эвакуация, вывод ценного агента из-под удара. Если это наши, Лубянка — то это «операция прикрытия», чтобы спрятать Громова так глубоко, где его не достанет ни одна разведка мира. Одно я знал точно: сам отец такое провернуть не мог. Гениальный физик может рассчитать распад ядра, но рассчитать собственный уход в небытие без единой помарки — это не наука. Это ремесло. И работали здесь не любители, а профессионалы.

К середине недели я снова мимикрировал. Стал тем, кем меня хотели видеть: тихим, аккуратным, полезным — строго в пределах картонной папки. С утра — приобщение, опись, прошивка суровой ниткой. После обеда — справки «по форме», исходящие, отметки о получении. Бумага шуршала, как сухая листва. Пишущая машинка «Ятрань» за тонкой перегородкой тарахтела, будто ПКМ на холостых оборотах — ритмично, отсекая очереди приказов. Зеленая лампа держала свет ровным кругом: здесь не согревают души — здесь подсвечивают ошибки.

Серов иногда проходил мимо, бросал на стол пачку материалов и кивал. В этом кивке читалось не «работай», а «живи этим». А я работал руками, но жил другим. Я — человек из будущего. Знаю, что будет после. Знаю, кто кого сменит, какие речи будут литься с трибун, и как начнут трещать швы Империи. Знаю, чем закончится эта партия, в которую эти стены играют всерьёз, считая её вечной. Реактора отца в моем времени не было. Значит, его либо не дали запустить, либо его уничтожили так, что исчезла сама память, а вместе с ним исчез шанс. Технология «Атома» могла стать энергетическим щитом. Или ключом к новому укладу. Логическая цепочка выстраивалась жесткая, как теорема: спасти отца — значит спасти технологию. Спасти технологию — значит дать стране шанс выжить в девяностые. Глобальная миссия, а на деле я сидел и нумеровал страницы карандашом «Конструктор».