Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 22 – Дмитрий Штиль

Сын во мне хотел закричать: «Ложь! Подстава!». Хотел сжечь эту папку. Но офицер во мне — Череп, прошедший Чечню и бандитские разборки, знал: оперативные дела не возникают из воздуха. Бумага в таких сейфах всегда имеет источник. Внутри меня столкнулись две сущности. Сын, который помнит отца как силу, как смысл, как моральный камертон. И офицер, для которого измена — это грязь, которая не смывается.

Я заставил себя дышать. Глубокий вдох. Медленный выдох. Эмоции — в сторону. Только факты. Я вернулся к фотографиям. Взял лупу со стола Серова (он любил рассматривать детали). Навел стекло на лицо отца. Вот он стоит рядом с американцем. Стоун улыбается, говорит что-то убедительное. А отец… Отец смотрит не на него. И не на блокнот. Его взгляд направлен сквозь собеседника. Уголки губ опущены. В позе — напряжение струны, которую перетянули. Это не лицо заговорщика, который договаривается о цене. Это лицо человека, которого загнали в угол. Эта деталь была микроскопической. Но она оставляла воздух. Если бы он продавал Родину добровольно — он бы выглядел иначе. Игрок выглядит азартным. Предатель — испуганным или алчным. Отец выглядел… обреченным.

Я поймал себя на этой мысли и разозлился. Сын ищет оправдание. Офицер обязан искать версию. И версии в голове щелкнули, вставая на места, как патроны в магазин:

Версия №1 (Оперативная эвакуация). Авария на мосту — инсценировка ЦРУ. Они вытащили ценный актив, имитировав его смерть, чтобы КГБ закрыл дело и не искал его в Европе.

Версия №2 (Самостоятельный уход). Самая страшная. Отец всё сделал сам. Он понял, что кольцо сжимается (Серов дышал в затылок), и решил обрубить концы. «Умер» для семьи и страны, чтобы всплыть в Лэнгли. И если это так… то я бегал у НИИ и звал «батю» не за человеком, который ехал на смерть. А за человеком, который хладнокровно бросил нас всех.

Версия №3 (Ликвидация). Американцы не вербовали — они устраняли. Стоун понял, что Громов не пойдет на сделку. Но позволить СССР получить реактор нового типа они не могли. Гения проще убить, чем перекупить, если риск провала высок. Тогда «авария» — это чистая работа технической службы ЦРУ. Концы в воду. Тела нет — экспертизы нет.

Я посмотрел на папку. Объект «Атом». Единственный экземпляр. И тут коридор ожил. Шаги. Сначала далекие, на грани слышимости. Потом ближе. Четкие. Размеренные. Подкованные каблуки по паркету. Дежурный офицер. Обход.

Адреналин ударил в кровь горячей волной, но руки остались ледяными и спокойными. В этом и была разница между паникой и профессионализмом. Я закрыл папку. Положил ее точно на то же место. Под тем же углом к краю полки (я запомнил ориентир — корешок соседнего устава). Выключил фонарь. Темнота стала абсолютной. Закрыл дверцу сейфа. Вставил дубликат ключа. Металл скрежетнул — мне показалось, на весь этаж.

— Тише, сука… — прошептал я беззвучно.

Поворот. Щелчок. Заперто. Теперь самое сложное. Печать. Я достал «пятак» Серова из ящика. Облизал пересохшие губы, провел влажным пальцем по матрице печати (старый трюк, чтобы не прилипало). Прижал к пластилину. Сильно, ровно, не дрогнув. Убрал печать в ящик, под газеты. Ключ — в карман.

Встал у стены, в мертвой зоне, куда не падал свет из коридорной фрамуги. Шаги приближались. Тяжелые. Властные. Остановились. Прямо у двери нашего кабинета. Я не дышал. Я превратился в слух. Звякнула связка ключей у дежурного на поясе. Скрипнула кожаная портупея. Он слушал тишину кабинета так же, как я слушал его. Секунда. Две. Три.