Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 17 – Дмитрий Штиль

В своей комнате я выдвинул ящик письменного стола. Среди тетрадей и комсомольских значков лежал обычный спичечный коробок с этикеткой «Балабановская фабрика». Я открыл его. Внутри, вместо спичек, лежал брусок пластилина. Серого, мягкого. Внешне — ерунда. На деле — спецсредство. Слепок. Серов носит ключ от сейфа с делом в маленьком часовом кармашке брюк.

В бане брюки снимают. Ключ останется либо в шкафчике, либо майор по привычке переложит его… куда? В карман халата? Оставит на столе? У меня будет, может быть, пять секунд. Я убрал коробок во внутренний карман пиджака. Туда, где он не помнется, но будет под рукой. Проверил пальцами. Лежит. В бане, как и в разведке, выигрывает не тот, кто громче поет песни, а тот, кто остается трезвым, когда остальные расслабились.

— Я готов, — сказал я своему отражению.

Отражение ответило мне холодным, немигающим взглядом.

Сандуны начинались с запаха. Не просто «банного» — а густого, настоянного, как дорогой коньяк: смесь березового листа, распаренного дуба, дегтярного мыла и хорошего, плотного табачного дыма. Это был запах места, где отдыхают. Здесь пахло уверенностью, что в эти двери лишний не войдет.

Номерное отделение высшего разряда — это отдельный мир. Здесь не толкались голыми плечами. Здесь существовал свой этикет. Администратор говорил вполголоса, банщик появлялся ровно в ту секунду, когда он был нужен, и исчезал, когда не нужен. Массивные дубовые двери закрывались с глухим, солидным звуком, который обещал: «всё, что сказано здесь, умрет здесь».

Нас было четверо. Серов, я и двое «смежников». Один — старший опер Володя, крепкий мужик с руками молотобойца и шрамом на предплечье. Второй — помоложе, Сергей, с характерным чекистским выражением лица.

— Ланцев, — коротко представил меня Серов. — Новенький. С Вышки. Будет под моим крылом.

— Ну, с легким паром, студент, — прогудел Володя, и в его голосе было не издевательство, а спокойное принятие. — Вливайся.

В предбаннике, обитом мореным деревом, раздевались не как люди, а как актеры, снимающие грим. Снимались галстуки, пиджаки, звания. Исчезал звонок «вертушки», исчезали папки с грифами. Оставались только тела, пар и честные разговоры.

Я следил за Серовым. Майор не бросил одежду на общую вешалку. Не повесил брюки на спинку стула, как остальные. Он аккуратно, педантично сложил их на отдельную банкетку в углу. Провел ладонью, разглаживая стрелки. И накрыл сверху махровым полотенцем. Так накрывают не одежду. Так накрывают оружие или улики. Это было важно. Часовой карман. Ключ. Ритуал не менялся даже здесь.

В парилке жар ударил в лицо упругой волной. В густом, белом облаке пара все казались равными: красные, блестящие от пота, с березовыми вениками в руках. Но Серов и здесь оставался Серовым. Он держался чуть в стороне, у самой печки, и даже веником работал иначе — скупо, точно, без лишних взмахов. Он прогрелся основательно. Вышел, окатился ледяной водой из ушата, крякнул. Сел за стол, завернувшись в простыню, как римский патриций.

— Вот так… — выдохнул он, и голос его стал глубже, человечнее. — Вот так бы всегда. А то там… — он махнул рукой куда-то вверх, в сторону расписного потолка. — Думают, мы двужильные.

Кто-то хмыкнул, кто-то разлил пиво. Разговор потек лениво, под водку и соленые сушки. Без лозунгов. Разговор усталых профессионалов, которые знают цену приказам.