Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 16 – Дмитрий Штиль

— Мам… все нормально, — сказал я твердо. — Просто режим. Привыкай. Теперь так будет часто.

Слово «режим» подействовало как пароль. Она слабо, виновато улыбнулась.

— Я тебе с собой на завтра соберу…

— Не надо, — я покачал головой. — У нас столовая. Я сам.

Встал. Ноги были ватными, налитыми чугуном. Хотелось лечь прямо здесь, на линолеум, и выключить сознание. Но я дошел до своей комнаты на одном упрямстве — как доходят до базы после трехсуточного рейда.

У кровати остановился. Снял рубашку. Повесил на спинку стула. Брюки — по стрелкам. Опять аккуратность. Опять ритуал. Порядок в вещах — это единственное, что удерживало меня от хаоса в голове. Я рухнул в постель. Пружины скрипнули, принимая вес чужого тела. Потолок. Знакомые трещинки в побелке. Люстра с тремя рожками. Из кухни донесся тихий звон — мама мыла посуду. Старалась не греметь, пускала воду тонкой струйкой. Берегла мой сон.

Я закрыл глаза. Темнота навалилась сразу. Завтра снова туда. В коридоры с ковровыми дорожками. К майору Серову, который прячет дела и ключ в «часовой» карман. К папкам-пустышкам. К игре, ставкой в которой была жизнь моего отца.

— Спи, Витя, — прошептал я сам себе. — Завтра охота продолжится.

Первая рабочая неделя растворилась в бумажной пыли. В пятницу Серов дождался, пока кабинет окончательно выдохнется. К восемнадцати часам шаги в коридоре стали редкими, умолк пулеметный стук машинок в машбюро, а зеленая лампа на столе стала казаться маяком в пустом океане. Майор встал, потянулся — коротко, с хрустом, по-военному — и посмотрел на меня так, будто впервые за пять дней позволил себе снять погоны или пиджак.

— Витя… — начал он и, будто спохватившись, добавил суше, — Ланцев. Ты парень свой. Проверку прошел. Бумагу не боишься, лишнего не болтаешь.

Я молча кивнул. Внутри у меня щелкнуло предохранителем. «Свой» — на Лубянке слово почётное. Его здесь не говорят просто так. Оно означает, что тебя подпускают ближе, чем положено по инструкции.

— Пятница, — Серов достал папиросу, размял мундштук. — Пора проставляться, лейтенант. Традиция. Надо влиться в коллектив. Пойдем… в баньку. Сандуны.

У Черепа мгновенно сработал оперативный тумблер. Баня. Идеальное место для вербовки и развязывания языков. Пар и водка снимают не только одежду — они снимают маски. Голому человеку негде спрятать пистолет, но и негде спрятать напряжение. Я уже делал так при разработке объектов. Метод проверенный. Теперь разрабатывали меня. Или… я получал шанс получить новую информацию.

— Так точно… — ответил я уставно, а потом добавил чуть мягче, с ноткой благодарности ученика, — Готов к вливанию в коллектив.

Серов хмыкнул. Улыбки не было, но морщины у глаз разгладились.

— Ну вот и добро. Собирайся. И… — он прищурился, просвечивая меня. — Без фанатизма. В бане тоже служба. Голову не терять.

Я понял: это не просто «выпить и попариться». Это инициация. Вход в ближний круг.

Дом Ланцевых встретил меня тем же, чем всегда встречал чужака, вынужденного играть роль сына: удушливым теплом и заботой, от которой становилось не по себе.

— Витя, — мама выглянула из кухни, вытирая руки о передник. — Ужин разогреть?

— Разогрей, мам, — сказал я.

Слово «мам» царапнуло горло, как рыбья кость.

Ужин был плотным. В этот раз жир был не кулинарным излишеством, а тактическим средством. Я ел медленно, тщательно пережевывая. Отрезал толстый кусок сливочного масла, намазал на хлеб. Мать смотрела с умилением — сын хорошо кушает. Она не знала, что я не ужинаю. Я создаю буфер. Масло и жир обволакивают стенки желудка. Это броня против водки. Пить — но не пьянеть. Смотреть, как пьянеет собеседник. Фиксировать каждое слово. Это была не трапеза. Это была зарядка обоймы перед боем.