Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 14 – Дмитрий Штиль

Серов положил трубку так аккуратно, будто боялся, что стук пластика может обрушить здание. И сразу — движение. Встал. Поправил узел галстука. Пригладил волосы ладонью — жест инстинктивный, детский: желание выглядеть опрятным перед тем, кто видит тебя насквозь. Надел пиджак, застегнул верхнюю пуговицу, превращаясь в броню. Подошел к сейфу. Достал ту самую серую папку. И вылетел из кабинета. Даже не посмотрел на меня. Забыл о моем существовании. Я слышал, как его быстрые шаги удалились по коридору — туда, к лифтам.

Я остался один. В кабинете повисла звенящая тишина. Даже лампа, казалось, гудела слишком громко. Смотрел на кремовый телефон. Юрий Владимирович. В 1981 году это имя было тяжелее гранита. Андропов. Председатель КГБ СССР. Человек, который знает всё и обо всех. По спине пробежал холодок — липкий, неприятный. Майор Серов — простой оперативник, не генерал, не начальник управления — получает прямой звонок от Андропова. Мимо всей номенклатурной лестницы. Мимо полковника. Это было невозможно по уставу. Значит, устав здесь больше не действовал.

Значит, Серов работает по «особой папке». По личному поручению. Я медленно перевел взгляд на дело «Громова А. Н.» перед собой. На эту аккуратную, подшитую ложь. Мозаика сложилась окончательно. Бумаги, которые я «привожу в порядок», — это декорация. Занавес. А настоящая пьеса разыгрывается там. И раз Андропов лично звонит по делу моего отца — значит, исчезновение Громова было не аварией и не побегом. Это была государственная операция такого калибра, что ради неё ломали правила, судьбы и людей.

Я потянулся к карману брюк — рефлекс проверить смартфон, «пробить» информацию. Пальцы схватили пустоту. Добро пожаловать в 1981-й, Череп. Здесь нет Гугла. Здесь нет баз данных. Здесь есть только выдержка, умение читать по губам и… умение ждать. Я закрыл папку-пустышку. Игра перестала быть личной. Она стала государственной.

Серов вернулся через сорок минут. Он не вошел — втек в кабинет, плотно притворив за собой тяжелую дверь. Внешне майор оставался прежним: лицо — маска сфинкса, спина прямая, шаг твердый. Для любого постороннего он был просто офицером, вернувшимся с совещания. Но я знал, куда он ходил. И я видел то, что он прятал.

Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Жест скупой, почти незаметный, но для человека в футляре — равносильный тому, чтобы сбросить бронежилет после боя. Плечи, которые еще час назад были каменными, опустились на пару миллиметров. В уголках глаз залегли глубокие тени.

«Доложил, — понял я. — Всё прошло хорошо».

От Серова едва уловимо пахло чужим кабинетом — смесью дорогого паркета, лекарств и кондиционированного воздуха. Запах самой Вершины. Он прошел к столу, не глядя на меня. Сгреб пачку сигарет, но курить не стал. Просто покрутил папиросу в пальцах, успокаивая моторику.

— Шабаш, Ланцев, — голос звучал глухо, будто он выработал лимит слов на месяц вперед. — На сегодня война окончена.

— Есть, товарищ майор. Опись завершил. Хронологию свел.

— Добро. Сейф? — Опечатан. — Тогда на выход. Нечего тут казенное электричество жечь. Завтра день тяжелый.

Мы вышли из кабинета вместе. Коридоры Лубянки к ночи изменились. Они казались бесконечными, гулкими и стерильными, как операционная после сложной хирургии. Шаги тонули в ковровых дорожках. Встречные сотрудники — редкие тени в штатском — скользили мимо, не поднимая глаз. Здесь не принято было здороваться громко. Здесь кивали — коротко, как заговорщики.