Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 15 – Дмитрий Штиль

На проходной дежурный прапорщик сверил пропуска с лицами, козырнул. Тяжелая вертушка на выходе клацнула, выпуская нас из чрева системы на волю.

Улица встретила сыростью и шумом города. После давящей тишины коридоров гул улиц ударил по ушам. Москва жила: шуршали шины троллейбусов, спешили к метро поздние прохожие, горели желтые фонари. Мир был обычным.

Серов остановился на ступенях. Поднял воротник плаща, прячась от мороси.

— Домой, Витя, — впервые он назвал меня по имени, а не по фамилии.

— До завтра, Юрий Петрович.

Он протянул руку. Ладонь была сухой и жесткой, как наждак. Короткое рукопожатие. Майор развернулся и быстро пошел к стоянке, сутулясь под ветром. Я смотрел ему вслед.

Домой добрался, когда город уже перешел на шепот. В подъезде пахло жареной рыбой и сыростью. За чьей-то дверью бубнил телевизор — заканчивалась программа «Время». Щелкнул замок соседей — кто-то вышел покурить на лестничную клетку. Я вставил ключ в скважину. Повернул. Два оборота. Дверь открылась, и меня обдало теплым, густым домашним духом: жареный лук и сдобное тесто. Запах мира, в котором не исчезают люди и не звонят с «вертушек».

На кухне горел только ночник под оранжевым абажуром, вырезая из темноты круг стола. В углу мерно, как сердце, тикали ходики. Радиоточка на стене бормотала на грани слышимости — передавали ночной концерт по заявкам. Мама сидела за столом. В фланелевом халате, волосы собраны. Перед ней стояла тарелка, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыло. Она не читала, не вязала. Она просто ждала. Увидела меня — и выдохнула. Плечи, напряженные весь вечер, опустились.

— Витя… — голос тихий, ломкий. — Я уж думала… В ее глазах метнулась та самая советская тревога — вечный спутник женщин, которые привыкли ждать беды от казенных домов.

Я снял пиджак. Повесил его на вешалку аккуратно, плечики к плечикам. Тело Виктора Ланцева выполняло этот ритуал на автомате, а Череп внутри фиксировал: периметр чист, база безопасна. Но в груди стояла свинцовая тяжесть. Лгать врагам — работа. Лгать чужой матери — пытка.

— Задержали, мам, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Оформление, допуски. Бумаги.

Мама кивнула. Она не спросила «где ты был так долго». Не спросила «что за работа». Она была женой сотрудника режимного предприятия и знала: лишние вопросы в нашей стране не проявление интереса, а угроза благополучию. Это молчание было страшнее любого допроса. Потому что оно было пропитано доверием.

Она сняла верхнюю тарелку. Облако пара ударило в нос. Картофельное пюре, «домашняя» котлета, соленый огурец, нарезанный кружочками. Рядом — чашка чая, темный, крепкий, с лимоном. Я сел. Сил говорить не было. Язык казался чужим и деревянным. Начал есть. Механически. Закидывать топливо в топку. Ложка звякала о фаянс — звонко, ритмично, как метроном. Мама сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня. Не прямо, а как-то искоса, пытаясь прочесть на моем лице: как там? Страшно? Почетно? Ей хотелось гордиться. Сын попал в «Органы». В элиту. Ей хотелось спросить: «Какой у тебя кабинет? А начальник строгий?». Но она молчала. Генетическая память подсказывала: если сына взяли туда, куда взяли, лучше ничего не знать. Меньше знаешь — спокойнее спишь.

Я допил чай залпом, обжигая горло. Поставил стакан точно в мокрый след на клеенке. Поднял взгляд.