Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 147 – Виктория Богачева

— Вы говорите безумные вещи, — я покачала головой. — Между мной и Александром Николаевичем и речи не шло о помолвке.

— Теперь-то, знамо дело, — и вновь победная ухмылка обезобразила ее лицо.

Подбоченившись, Елизавета Михайловна еще раз прошлась по мне взглядом: с ног до головы, изучая, как экспонат в музее.

— А то донесли добрые люди, что он забрал у нашего управляющего семейную реликвию! Кольцо, с которым его покойный отец меня сватал. Нужно быть дурой, чтобы не понять, а я далеко не дура! Сразу же вызвала Сашку на серьезный разговор и сообщила свою родительскую волю: прокляну, если на вас женится. Ни благословения, ни наследства ему не видать. Умирать буду — а к себе не допущу.

Лицо Ростопчиной светилось каким-то диким, первобытным экстазом. Меня вновь затошнило, но теперь уже из-за отвращения. Она была совершенно не в себе.

— Напрасно вы угрожали сыну, — тихо отозвалась я.

— Я его спасала. От охотницы за состоянием таких дураков, как он, — скривилась она. — Вот, снова сбежал от меня. Говорят, видели его на вокзале. Уехал. Побесится-побесится и вернется. Не впервой. Но против родительской воли идти не посмеет. Материнское проклятье не напрасно самое сильное и страшное! — она возвела к потолку указательный палец, и меня чуть не стошнило.

Прижав обе ладони к животу, я некоторое время молчала, потому что не могла подобрать нужных слов. Эту паузу мадам Ростопчина восприняла как слабость.

— Что же вы пригорюнились, дорогая Ольга Павловна? Так вам и надо! Знайте еще, что ноги моей не будет ни на одном мероприятии этой вертихвостки княгини. Пригрела вас на груди, вывела в свет, чтобы вы потом охмуряли молоденьких мальчиков.

Я собиралась напомнить, что ее сыну уже за тридцать, но вовремя остановилась. Бесполезно взывать к разуму.

— Если у вас все, Елизавета Михайловна, то я хотела бы закончить этот бессмысленный разговор и подняться к себе, — сказала вместо этого.

Непонятно, сколько еще я смогу удерживать рвотные позывы.

Ростопчина выглядела... разочарованной. Я подчеркнуто старалась на нее не смотреть, а она все искала и искала моего взгляда.

— Отзову все свое финансирование. Больше ни копейки от меня не получит Варвара Алексеевна.

— Полагаю, эти вопросы следует обсуждать с Ее светлостью. Я не уполномочена говорить о ее прожектах.

— Гордая, да? И, наверное, считаете себя самой умной? — прищурилась мадам Ростопчина.

— Вовсе нет, — искренне ответила я.

Была бы умной — догадалась бы, по какой причине господин так круто переменился всего за два дня: от признаний в любви до «мы не должны больше видеться».

Но теперь я знала.

— Что же, — кажется, маленькое представление наскучило и Елизавете Михайловне. — Прощайте, Ольга Павловна. Надеюсь, не свидимся больше. И от сына моего держитесь подальше. Сашенька — мой свет в окошке. Не позволю вам заманить его в ловушку. Его ждет блестящая карьера, а одно знакомство с вами бросает на нее тень!

Пришлось поджать губы, чтобы не ответить. Я посторонилась, пропустив Ростопчину, и та проплыла мимо меня, нарочито медленно, сверкнув победной ухмылкой.

— Счастливо оставаться.

Варвара вошла в гостиную, едва за женщиной закрылась дверь. Судя по ее скорбно поджатым губам, она слышала все от первого до последнего слова. Неудивительно. Мадам Ростопчина кричала так, словно вокруг собрались глухие. Уверена, она делала это специально. Хотела, чтобы разговор стал достоянием и слуг, и хозяев особняка.