Книга Бывшие. За пеленой обмана, страница 66 – Ольга Гольдфайн

Я задыхаюсь от мыслей, от ревности, от стыда за собственную наивность…

Он не мой. Не сейчас. Может, и никогда моим больше не станет.

А вечером…

Вечером случается то, что едва не лишает меня рассудка…

Детский сад в вечернем свете похож на крошечный вокзал. Кто-то уходит, кто-то приходит, шорохи, детские голоса, рюкзачки сложены кучкой рядом с верандой. Дети на вечерней прогулке. Погода хорошая, воспитатели решили вывести погулять малышню. Да и родители заберут быстрее, ведь одеваться не надо...

Иду на территорию, где гуляет наша группа, и ищу глазами дочь. Её нигде нет.

Сердце рвётся из груди. В горле — ком, будто кто-то запихнул мне в рот льняную салфетку.

Толпа детей, все галдят, бегают, воспитатели беседуют между собой. Всё как обычно, но в привычном порядке чего-то нет.

— Где Надя? — голос выходит сдавленным, чужим, не моим.

Милена Александровна моргает, кропотливо вытирая салфеткой лицо другой девочке. Весь её доброжелательный фасад сдвигается в момент, когда она видит меня.

— Ааа, Надя… — в ответ короткое. — Так её уже папа забрал.

У меня земля уходит из-под ног.

Я замираю. Холодной волной по спине: сначала неощутимо, а затем — ползущая, тягучая паника.

В голове картинка: Прокудин, строгие плечи, бегущая навстречу ему Надя.

И тут в груди взрывается ярость — не просто злость, а слепая, острая, режущая ярость: он забрал малышку из детского сада и ничего не сказал мне!

А Милена, дура, отдала!

И следом другая мысль, практически размазывающая меня по асфальту: он и правда решил отнять у меня дочь!

Назар мог нанять адвоката, состряпать какое-то разрешение, использовал связи, подключил опеку, органы правопорядка…

И забрал мою дочь, как будто она вещь.

У страха появился новый оттенок: не просто холод, а звериный ужас, который крутит кишки, сбивает дыхание, заставляет руки трястись.

Паника набирает силу как штормовой ветер. Я подхожу к машине и хватаюсь за дверь, словно за спасательный круг.

Сажусь в салон. Руки трясутся, будто по ним двести двадцать вольт пустили.

Палец на телефоне промахивается, номер или имя показываются смазанно.

Набираю Прокудина и слышу только гудки. Потом отбой, он сбрасывает звонок.

По щекам градом бегут слёзы. Я ничего не вижу на экране из-за этой пелены солёного дождя.

Снова нажимаю вызов. Снова сброс.

Я кричу — не голосом, а звуком, который рвёт из груди: от беспомощности, обиды, от злости на то, что у меня отняли дочь!

Бью кулаком по рулю со всей силы. Попадаю на клаксон, и машина издаёт громкий сигнал.

Ладони горят, зубы вгрызаются в кожу пальцев, чтобы не кричать, не рыдать в голос, не привлекать чужие взгляды.

Тушь течёт грязными ручейками, я размазываю её ладонью и не замечаю.

Несколько минут небытия, и на экране загорается сообщение от Прокудина:

«Занят. Перезвоню через 10 минут».

Десять минут для меня целая вечность, которую можно измерить ударами сердца и каплями пота на висках.

Я вытираю слёзы, собираю остатки спокойствия, которые буквально тают в ладонях.

Эти десять минут растягиваются на час или больше.

Я не знаю, куда себя деть: выходить из машины и кричать в небо?

Бежать по лужам в детсад и рвать всех на куски?

Или сойти с ума здесь, в собственном автомобиле, в серой кожаной кабине, где запах обивки теперь горчит?