Книга Бывшие. За пеленой обмана, страница 63 – Ольга Гольдфайн

— У тебя температура.

Она закрывает глаза и чуть улыбается — устало, без сил.

Я укладываю её обратно головой на подушку, накрываю одеялом, вытираю мокрые щёки тыльной стороной ладони.

— Поспи. Тебе надо восстанавливаться после операции, больше спать.

Через минуту дыхание выравнивается. Я сижу рядом, слушаю эти почти беззвучные вдохи и выдохи. И чувствую, как внутри снова поднимается жалость, вина и странное, мучительное сострадание, которое не даёт ни уйти, ни остаться…

* * *

Возвращаюсь из больницы домой и падаю на диван в гостиной, даже не раздеваясь. Только пиджак скидываю на кресло. Рубашка липнет к телу, но это меня не трогает.

Неважно.

Ничего не важно.

Не хочется ни есть, ни пить, ни даже умыться. Хочется только одного — исчезнуть. Вырубить эту реальность, как старый телевизор, у которого заело изображение. Закрыть глаза, не думать, не чувствовать, не помнить.

Пока не могу ничего изменить.

И сколько придётся ждать — никто не скажет.

Сплю урывками. Кручусь от кошмаров. Ощущение, что на какие-то мгновения проваливаюсь в преисподнюю.

Мне кажется, что я всё ещё стою у больничной койки, вижу Жанну: прозрачную, сломанную, с глазами, полными ужаса.

И чувствую собственное бессилие, липкое, как кровь на ладонях.

Просыпаюсь от вибрации телефона прямо в кармане брюк. Достаю гаджет и смотрю на экран, с трудом разлепив глаза.

Ройзман.

— Слушаю, Георгий Абрамович.

Голос директора звучит сухо, деловито, как всегда, но под этим тоном слышится лёгкая, почти человечная нотка.

— Назар Сергеевич, мне вчера твоя тёща звонила, — начинает он без предисловий. — Рассказала о Жанне. Ситуация, конечно, непростая. Если нужно — я подключу людей. Лечение, консультации, Германия, Израиль — всё организуем.

— Нет, спасибо, Георгий Абрамович. Мы справимся, — произношу глухо, глядя в потолок.

Слово мы режет слух. Но сейчас так проще.

— Ну, как знаешь.

Он делает короткую паузу, потом добавляет:

— И вот ещё что. Напиши-ка заявление на этого Астахова. Пусть голубчика «примут» и посадят на пару лет для перевоспитания. Надеюсь, он сдаст заказчиков. Думаю, репутация компании не пострадает. Наоборот, все поймут, что у нас порядок, и вербовать наших людей конкуренты больше не решатся.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна.

— Хорошо, понял вас. Сегодня сделаю.

— Отлично. И… держись, Назар. — В голосе Ройзмана вдруг появляется нехарактерная мягкость. — Сейчас не время ломаться.

Связь обрывается.

Я остаюсь лежать. Несколько минут просто слушаю тишину.

За окном просыпается город — хлопки автомобильных дверей и багажников, шорох шин, редкие крики дворников.

А я всё лежу в одежде, не двигаясь, как будто моё тело не хочет возвращаться в эту жизнь.

Жанна в больнице. Ройзман ждёт заявление.

А Вероника…

Вероника пока под запретом.

Я не трону её. Не сейчас.

Сказать мне ей нечего, а видеть — слишком больно.

Иногда тишина страшнее любых слов. Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе просто лежать, не строя планов, не притворяясь сильным.

Просто человек.

Просто мужчина, у которого снова рушится жизнь…

Вероника

Я стою у окна и смотрю, как дождь размывает стекло — тонкие дорожки воды тянутся вниз, будто время, которое не остановить. Оно буквально утекает сквозь пальцы.