Книга Багряный рассвет, страница 96 – Элеонора Гильм

— Чего сидишь?

Сусанна же была тиха и безучастна. Сейчас видела она не покои женки тобольского воеводы, а дом своего отца, где поболе достатка и диковин. Вспоминала горницу своей подруги Лизаветы, чей отец был не ниже чином. И о том, куда завело ее саму и любимую матушку то знакомство. Зачем согласилась на глупое предложение Домны?

Уйти бы да не вспоминать. Нечего ей здесь делать и…

— Здравствуйте, милые.

Думы ее оборвал грудной голос. Сусанна поняла: поздно. Сейчас ей надобно будет корчить из себя то, чем она не является.

* * *

Разговор шел о пустом, бабьем. Домна сказывала, какой шелк купила на базарной площади, «А пуговки-то копейка за десяток!», будто хозяйке было до того дело. Славила имя Катерина и хвастала, что так зовут ее дочку.

А потом говорили о том, что для баб горше всего. В начале недели мытаря и фарисея^[96] преставилась благочестивая царевна Пелагея, дочь царя Михаила Федоровича, погребена была в Вознесенском монастыре. О том намедни поминали в храмах. Домна и воеводина жена всхлипнули да продолжили речи свои.

А Сусанна сглотнула комок, что встал в горле. Ее мертвый сын. Дочка царя, что умерла махонькой… Она по чуть-чуть отпивала багряного напитка с вкрадчивой кислинкой, перебирала нарядный, обшитый кружевом платок и в разговор не лезла.

Наконец обе замолчали. За окном кто-то покрикивал на лошадь – видно, слуга выпрягал тройку. Залаяли собаки. «А Ромаха-то на улице стоит, мерзнет», – неожиданно вспомнила Сусанна. Но тут же прогнала жалость. Ему – для пользы.

Наконец хозяйка молвила то, зачем пришли:

— Верно сказывают, дар у тебя?

— Да, чует она, все чует, – охотно подтвердила Домна. – Вот те крест! Сколько макитр… баб к ней ходили с поклоном, всем правду сказала.

— А мне скажешь? – Катерина Ивановна, осанистая, крупная, вдруг показалась совсем девчонкой. – Уж пять лет, как о дите молюсь. И в Троице-Сергиеву лавру на поклон ходила, и еще много куда. А тут… – Она ласково погладила живот и улыбнулась.

— Скажи ты, Нютка. Ну чего? – Домна не могла усидеть на одном месте. Она вскочила с лавки и присела у ног подруги на корточки – будто не баба, а казак-охальник.

Хозяйка, видно, решила, что гостьям любопытно, отчего так у нее случилось, и принялась тихонько рассказывать. Боярыня – по рукам, по ласковому голосу, по обхождению таких сразу видно, – она скиталась за мужем по острогам, по городам и весям, оставив родичей и подруг далеко.

— Я на Господа не роптала, смиренно приняла его волю. А здесь, в Тобольске, и люди особые, и воздух, и вот… – Катерина Ивановна сбилась и покраснела. – Сын иль дочка, скажи, Сусанночка. Имя-то у тебя какое, чистое, светлое.

Отчего подруга втягивает ее в какие-то каверзы, в нелепости, что-то выдумывает, а потом ей отвечать? Сусанна, ежели бы могла, встала да ушла отсюда, убежала, улетела быстрокрылой птицей. Но ей оставалось лишь сидеть на лавке и мять платок.

— Ты, матушка, нас не ругай. И меня, и Сусанну. Горе у нас. Ее муж, добрый десятник Петр Страхолюд, и мой сынок Богдан, и еще казаки в темнице сидят. Сказывают, казнь будет. А они-то ничего худого не творили, так… – Домна прокашлялась в руку. – Помоги, заступница! – И вдруг бухнулась на колени между подругой своей Сусанной и хозяйкой дома. – Ежели смертушкой казнят их… Жить-то как?