Книга Багряный рассвет, страница 97 – Элеонора Гильм

Столько надрыва было в ее голосе, обычно задорном, веселом, что враз захотелось реветь в три ручья.

— А ты, ты чего молчишь? Знаешь ведь, чуешь! Скажи доброе слово Катерине Ивановне, помоги!

— Нет никого… Пустая у нее утроба. – Сусанна сказала, не поднимая взора.

Ей страшно было поглядеть на хозяйку дома – отняла надежду. Потом все ж скосила глаза – та сидела, закрыв руками лицо, будто боясь, что стало оно обезображено дурной вестью.

Матушка, хоть и не делилась с ней бабьим, сказывала, что при муже не могла родить, о том печалилась. И лишь во грехе обрела одну дочь, а потом и вторую. Да разве ж такое скажешь истовой христианке?

Катерина Ивановна все сидела бездвижна. Видно, так – без слез и стонов – переживала горе при чужих.

— Ты прости нас, попусту пришли, – наконец сказала Сусанна.

Они с Домной поклонились хозяйке, попросили прощения и уже в дверях услыхали:

— Все ж спасибо тебе, Сусанна. Правда ценней всего. Мужа молить буду, пусть помилует казаков ради моего покоя. И владыку Макария попрошу о заступничестве – он милостив.

Всю обратную дорогу, пока Ромаха сетовал на собачий холод и злых слуг, Домна что-то ему отвечала, даже смеялась, Сусанна все представляла, каково сейчас Катерине Ивановне, и тихонько молилась за нее.

* * *

Она не видала Ромаху пару дней – уходил рано, являлся поздно, ел в своей крохотной клети то, что принес Тимошка. Сейчас надобен ей был, ой как надобен.

В Ромахиной клетушке было грязно и холодно, хоть накануне велела Тимошке вынести сор. Зажгла чувал, сгребла рыбьи кости, принялась мести пол. Канун Светлого Праздника Воскресения – везде должен быть порядок.

На стол поставила крашеные яйца – удались на славу, багряные, с богатым отблеском. Не зря перевела несколько добрых свеколок. Чем краше яйца – тем светлее Праздник.

— Где ж ты?

Она вздохнула и решила идти в избу. Детям спела колыбельную и оставила одних. А ежели испугаются чего?

Уже набросила однорядку – старую, потрепанную, в ней ходила по двору. Вдруг услыхала шаги и вздрогнула.

Ромаха зашел, не глядючи по сторонам, матюгнулся, счищая с татарских сапог весеннюю грязь. Потом увидел Сусанну и, справившись с удивлением, показал рукой, мол, садись. Будто ей, хозяйке, надобно было приглашение.

Ромаха отдал должное похлебке, квасу и крашеным яйцам, хоть есть их еще не полагалось. Подавив сытную отрыжку, наконец обратил свой взгляд на Сусанну. Кажется, этим вечером мужнин братец был трезв, и она осмелилась спросить:

— Ты видал Евсю? Не померещилось мне?

Сусанна долго боролась с собой, не спрашивала. До того ли ей, женке, у коей муж сидит в темнице? А спозаранку будто прорвало – и жалостью, и любопытством. Почти родной была девка – крестили, заботились о ней, приданое собирали. Как выкинуть ее из сердца-то? Как смириться с позором?

— Евсю? Среди тех девок? Она была. Как не разглядеть!

Ромаха улыбнулся, и что-то в улыбке его подсказало: он знает тех девок, и встреча с Евсей вовсе его не удивила.

— Она… срамница?

Сусанна выговорила словцо и покраснела. Когда-то злыдни, Григорий Басурман и отцов слуга Третьяк, хотели обратить ее в нечистую девку, продать в сонмище на потребу… Чудом уберег ангел-хранитель. И муж ее, Петр Страхолюд.

— Не надобно тебе знать такое. Ежели остячка выбрала тот путь, так… – Ромаха развел руками.