Книга Багряный рассвет, страница 99 – Элеонора Гильм

— Чего щипаешься? Там она, в горнице своей!

И верно, Матрена оказалась у себя. Была она бабой немолодой, но и не старой. Невысокая, ядреная, с грудью размером с Ромахину голову, – он однажды проверил, Матрена держала в пухлой ладошке своих девок. Сказывали, ее защищает кто-то важный. Но имени его не знали.

— Для чего явился, голубь сизокрылый?

Матрена держала в руках ларец, что-то искала там. Была она простоволоса, в красной с серебром рубахе, и улыбалась по-домашнему.

— Нет, и не думай! – Она уже обнаружила бесенят в Ромахиных глазах и покачала головой. – Девку надобно – выберешь. На меня не гляди.

— Остячку надобно.

— И чего тебя на инородок потянуло? Есть такая.

Да вовсе бы и не глядел на местных баб – хоть остячек, хоть вогулок, одно племя, чтобы ему пусто было. Поперек горла они…

— Как зовут остячку?

— Чего тебе имя-то? Оно в нашем деле без надобности. – Матрена вытащила из ларца нитку жемчуга – крупного, отборного, поднесла к пухлощекому лицу. – Идет?

Ромаха кивнул.

— Вели девкам позвать остячку. Она квелая какая-то, тебе не по нраву будет. Не жалуйся потом.

Матрена отвернулась от него, вновь залезла в ларец, и Ромаха, представивши, сколько за него можно было выручить – там и жемчуга, и яхонты, и еще чего-то, – распрощался с хозяйкой срамного дома.

* * *

Синие глаза ее стали темными, будто небо в грозу. Уста открыты, блестят призывно. Ежели чего хотел Ромаха в своей никчемной жизни, так этого… Он застонал, излился в теплые глубины, чуть помедлил, задерживая сладостные мгновения, и открыл глаза.

Нет, под ним лежала вовсе не жена братца, не синеглазая Сусанна, а обычная остяцкая девка. Он давно творил такую штуку – со многими бабами. Закрывал глаза, воображал нужное – и оттого был ретив, словно жеребец.

— Зачем ты, Ромаха?

Узкие девкины глаза глядели на него с укором, будто здесь, в срамном доме, он должен был делать иное.

— Как зачем? Деньги плочены!

— Ты же… Сам сказывал, хозяйка отправила тебя помочь.

— Я – тебе, ты – мне. Словно убудет от тебя. – Ромаха сыто улыбнулся и натянул порты.

Остячка оправила рубаху, заплела косы – недурно ее поелозил по лавке Ромаха. Сразу двух зайцев догнал – и просьбу Сусанкину выполнил, и с бабой потешился.

— Только ты ей, ежели чего… Смотри, не говори. Слышишь, как там тебя, Евся?

— Слышу.

— Смотри! А то скажу, что нет такой в срамном доме.

— Ужели правда Сусанна Степановна мне помочь хочет? – Девка нацепила на голову яркий плат – он показался знакомым.

— Сусанна Степановна – она такая… А тебе, девка, чего не жилось в услужении, а? Пупок зачесался?

Ромаха не стал слушать ее ответ – больно интересно. Надобно выяснить, сколько за девку просят. Дорого – пусть здесь и остается, так он Страхолюдовой женке и скажет.

Воевода назначил казнь на Семена Ранопашца^[97]. Ровно через три седмицы.

И когда Сусанна говорила: «Семен Ранопашец», виделось ей в том не засеянное зерном поле, а раны на теле любимого мужа. Тут же холодело в животе, и она шла обнимать кого-то из каганек – лишь бы не остаться наедине с этими думами.

Не выручила Катерина Ивановна, не заступилась за женок казачьих. Оказалась бессильна… А может, и не захотела помогать – ведь Сусанна принесла ей худую весть.

Выдохнула горячий воздух, смахнула с лица злые слезы.