Книга Багряный рассвет, страница 93 – Элеонора Гильм

* * *

Утром Сусанна отправила Тимошку с едой для Ромахи: видеть мужниного младшего братца ей вовсе не хотелось.

— Нету, – сообщил Тимошка с какой-то грустью в голосе.

— Ужель? Туда и дорога, – равнодушно ответила Сусанна. И прогнала метелкой тоненький голосок внутри, что молвил: хоть с таким мужиком, а посреди зимы все ж легче. Страшное случится – и тогда одна с тремя каганьками…

Они, как всегда, чуяли ее состояние: угождали, пели, помогали. Хоть Фомка с Тимохой успели набедокурить, стащив у соседа волчью шкуру, изваляв ее в снегу да сотворив из нее чучело. Она хотела подступиться к ним с розгами, а сорванцы забрались на крышу да сидели там, пока сосед не прикрикнул на них, посулив оторвать головы.

— Михаил Соломенный^[94], чего делать-то будем? – Ребятишки округляли глазенки, таращились на нее. Вот потеха.

— Несите тюфяк отцов.

Мальчонки долго возились, наконец приволокли. Сусанна вытащила пук соломы, молвила: «Сглаз прочь от мужа моего!», вытащила второй, какая-то букашка побежала по рукаву рубахи. Она тряхнула и повторила то же, будто бы и знала, что надобно говорить.

Скоро вся старая солома обратилась в прах. А новой, принесенной из сенника, набиты были тюфяки.

Посреди дня явился Ромаха. Не постучавшись, зашел в избу, сел к красному углу и молвил:

— Я вот что выведал. Слушай, невестушка. Винят их в государевой измене да сговоре с кучумовцами.

Сусанна только охнула и закрыла лицо руками. Как же так, Господь милосердный?

Минуло время.

Мужнин братец по-прежнему жил в клети. Был он тих, скромен, хватался за всякую работу, словно пытался выслужиться. Ромаха частенько уходил вечером, а потом от него шел сивушный дух. Сусанна морщилась, не привыкши к такому безобразию. Он меньше припадал на правую ногу, служил при остроге, отдавал зерно да соль хозяйке.

Только Сусанна видеть его вовсе не хотела. Отчего Ромаха рядом, а Петр далече?

Когда сердце месяц за месяцем выстукивает одно: «Что же будет?», совладать с гневом своим, с ощущением гнетущей и неотступной развязки, невозможно. Не раз кричала, проклинала всех – и Ромаху, и предателя Якимку, и Тобольск, и даже неизвестного ей татарчонка, коему не жилось, крысенышу, в теплой аманатской избе.

Так проводили осень и встретили зиму. Минуло Рождество и Крещение – а Петр и его казаки все ждали наказания. Домна придумала «идти к воеводе, заплаканными, сирыми да в рваных сарафанах», а их не пустили.

Все веселились на Масленицу. А Сусанна, Домна и Олена, Егоркина женка, несли блины, сыры, похлебки в темницу – и уповали, чтобы хоть какие-то яства добрались до казаков. Видеть их было запрещено – даже краем глаза. Домна хулила воеводу, тихонько, чтобы никто не услыхал.

Шли с Горы сначала молча, не решались жаловаться и делиться дурными думами. Домна все ж не выдержала, завела речь о том, кого еще попросить о заступничестве, вспоминала казаков, что остались живы-здоровы, натворив такого… В общем, всячески вдыхала искру надежды в своих соратниц по несчастью.

— Сусанна, скажи, мальчонка будет иль девка? – спросила Олена, поглаживая пузо. Вся Казачья слобода увидала, что у жены баламутного Егорки скоро народится дитя, и жалела бабу.

— Да не ведает она. Чего ты привязалась! – гаркнула Домна.

— Ведает! Сусанна, скажи, хоть тем отвлекусь от черных мыслей.