Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
Петр представлял себе синеглазую Сусанну – то улыбку на ее лице, то хмурую складку меж бровей. Хороша женка, красива, найдет себе нового заступника, ежели что случится. Потом вспоминал детей. Первенца Фомку: смирный, спокойный мальчонка, не бедокур, как приемный сынок. Пелагеюшка, дочка, краса сердца его… Ежели бы умел плакать, пролил пару скупых слез. Да сия слабость давно ему неведома. — Хоть горько, тошно, а жить можно! – Крик вырвал его из приятных дум, и Петр поморщился. — Егорка, да что тебе неймется? — Скучно с вами тут. Хоть байками бы делились, а то сидите как сычи. — Там, у Федота, вчера не наговорился? – Богдан, хоть был и мал годами, умел сказать веское баламуту – и Петр радовался тому. — Наговорился, еще как! Раз за разом про одно спрашивает. А мне-то откуда знать, чего там у Якимки в басурманской дурной головешке! А вот кто знает! Ну-ка, говори! Егорка Свиное Рыло подошел к Ивашке, крещеному татарину. Тот, будто чуя за собой вину, держался от них в сторонке и даже спал в самом худом месте, возле лохани с помоями и нечистотами. Петр не раз заводил с ним беседу, тихонько успокаивал, говорил, что вина друга вовсе не падает на него. Всякий человек за себя отвечает, за семью свою. А друзья да приятели – за всеми не углядишь. Но Ивашка горестно вздыхал, чесал всклокоченную бороду и молчал. А с Егоркой-то попробуй отмолчись! — Знал ты, что бежать он собрался? Что измена у него в сердце созрела, скажи, Ивашка? Татарин молчал. — Всех нас подвел – да не под монастырь, под что похуже! Чтоб ему сейчас на кол сесть! Ивашка, сказывай! — Чести он хотел да серебра. — А ты, малой, откуда знаешь? Богдан потер ноги под оковами – они были еще по-мальчишески худыми, оттого железные обручи на нем болтались, давая хоть какой-то простор измученной плоти. — Гляди, Егор, ходишь ты много, оттого у тебя на ногах раны. Вдруг разрешат тетке Домне мои снадобья передать. — Ничего, Богдашка, скоро отпустят, враз все уйдет. Ты от разговора не убегай. Отчего знаешь про Якимку? — Федоту сказывал, а теперь и тебе… Егор, угомонись! — А чего сидеть да со скуки дохнуть. Из-за Якимки все страдания-то наши, – продолжал разоряться баламут. Но и он наконец замолчал. — С детства Якимка такой был. Все хотел пред другими выше быть. О том редко говорил, а я-то знал, – вдруг молвил Ивашка и вздохнул. – Хыянэтче дус дошманан да начаррак[92]. По-татарски, а все и так поняли, о чем он. — Накажи его Бог! А дальше матерно. Весь оставшийся вечер – в воскресенье обычно не звали к Федоту, казаки отдыхали от допросов – думали о том, как корысть приводит к предательству. Приняли Якимку всей душой, вместе справляли праздники, делили хлеб-соль, а он взял и сотворил такое. Прошло пару дней. Вновь на разговор звали Петра, потом Егорку. Последним ушел Ивашка. Его не было до самой ночи. Легли спать – а он все не ворачивался. Думали, что случилось лихо, ан нет. Притащили, кинули на пол, устланный старой соломой. — Ты чего? – спрашивали в один голос. Богдан что-то шептал над ранами, велел всем оставить в покое Ивашку. Через день-другой он молвил: — Молчал я. Чего сказать-то? Батогами били, опять спрашивали. Мин дэшмидем[93]. Казаки крестились, утешали товарища добрым словом – и каждый чуял, как серьезно их положение. Не шутки. |