Книга Багряный рассвет, страница 89 – Элеонора Гильм

— Скажи-ка мне. Когда встречался твой отряд с басурманами да вершили договор, Якимка пропал куда-то. Отчего не велел схватить его да воеводе не доложил, а?

Петр и не знал, что ответить. Столько дорог пройдено было с Якимкой. Соль и хлеб ели, детей крестили, голодали. Провел его татарин, провел…

— Значит, и ты зломышлял вместе с ним. Азим-хан посулил тебе золота, чтобы государя предал. Так?

— Не предам государя, лучше помереть.

Федот кивнул, в глазах его мелькнуло понимание. Но то было мимолетным проявлением человечьего чувства, что не должно застилать службы. И вопросы его продолжались.

Потом Петра вывели, а когда в дверях он встретился с Богдашкой, кивнул ему и одними губами сказал: «Держись, сынок». А тот только улыбнулся – словно бы не сжималось от страха его нутро.

* * *

Снег выпал за седмицу до Покрова, растаял, выпал вновь и вновь растаял. К концу месяца дороги и проулки обратились в колдобины.

Зачем она теряла драгоценные крохи этого осеннего утра и тащила детей на соседнюю улицу? Сусанна и сама не ведала. Только спозаранку, закончив с утренними хлопотами – все наспех, даже коровенка возмущенно замычала, не привыкла к грубости хозяйкиных пальцев, – оделась сама, замотала детишек и подхватила на руки Полюшку. И пошла, оскальзываясь на всяком шагу и молясь, в гости к той, кого считала своей лучшей подругой.

По дороге ей встречались служилые. Имен не знала, но всякий раз, завидев знакомое лицо, опускала глаза. Ей казалось, что проступок ее мужа (в коем и не видела никакого греха, ужели может десятник прочитать душу всякого?) ведом людям, и все будут глядеть на нее с осуждением или жалостью.

Но ей просто кивали, спокойно, без намеков. И лишь один, седобородый казак, остановился, спросил, отпустили ли Петра Страхолюда, его людей, и ласково молвил: «Все обойдется». Сусанна чуть не расплакалась, смогла только поблагодарить.

Во дворе Домны было еще тихо. Она, вопреки обычаю, спала вволю. Когда Богдашка вышел на службу, коровенку и поросят продала, сказав, что мясо купить можно по случаю, а в навозе возиться нет охоты.

— Хозяева! – срывающимся, гнусавым голосом крикнула Сусанна.

Тимошка добавил звонко:

— Открыва-а-ай!

Какой-то соседский мальчонка уже высунул голову из-за заплота, залаяли собаки. Наконец загремела щеколда, и в воротах появилась сонная, наспех одетая Домна.

— Проходи, – сказала безо всякого довольства, но тут же улыбнулась детишкам, а Полюшке состроила козу.

Детей рассадили по лавкам, да они не утерпели, затеяли возню с большим лохматым котищей, что фыркал на них, скалился не хуже дикого зверя. Сусанна, сбросив шушпан, принялась помогать подруге: поставить в печь калачи, вытащить горшки с варевом, покормить кур. Домна отходила ото сна, принялась шутить да балагурить – даже сейчас, когда любая шутка застревала в горле.

— Слыхала от бабенки, что воеводе прислуживает – женка вродь у него на сносях. Катериной зовут, как мою. – Домна подцепила дочку за подол длинной рубахи. Та завопила, но тут же угомонилась. – Катериной Ивановной. Из рода знатного какого… А родить не могла. Вот сейчас радуется-то!..

Какая женка, какая Катерина – и слушать не можется! Что Домна все о пустом речь ведет.

— Ежели воевода накажет… А ежели…

Сусанна не могла выговорить страшное словцо и все останавливалась на подступах к нему. Выпорют, казнят, лишат всего и семью на улицу выгонят – ей уже рассказали добрые люди, что может ждать предателей.